Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мэри стояла на другой стороне улицы, в тени между двумя домами. Она смотрела на меня, и на её лице застыл настоящий, животный страх, тот, что заставляет кроликов замирать перед лисой.

Собственный страх я загнала куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания, и заперла там на все замки. Потом можно будет трястись. Потом можно будет рыдать в подушку и благодарить всех богов, что осталась жива. Сейчас работать. Я одёрнула сюртук, поправила шляпу и двинулась к воротам.

У входа стояли двое. Первое, что бросалось в глаза — размеры. Оба были здоровенные, широкоплечие, с руками как окорока и шеями, которые плавно переходили в плечи, минуя такую ненужную деталь, как подбородок. Лица красные, обветренные, с маленькими глазками, глубоко утопленными в складках жира.

Один жевал табак. Челюсть его двигалась медленно, размеренно, как у коровы, пережёвывающей жвачку. Время от времени он сплёвывал длинной бурой струёй, которая шлёпалась на булыжники с мокрым, омерзительным звуком.

Второй ковырял в зубах щепкой. Его мутные и равнодушные глаза, скользнули по мне, как по пустому месту, и вернулись к созерцанию улицы.

Два цепных пса. Выращенных не для того, чтобы думать, а для того, чтобы кусать по команде.

Я подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, достаточно близко, чтобы меня услышали, достаточно далеко, чтобы успеть отскочить.

— Добрый день, — сказала я, стараясь растягивать гласные на немецкий манер. — Мне нужно видеть мистера Блэквуда. У меня к нему дело. Важное дело, да.

Табачник медленно повернул голову. Взгляд его, тяжёлый и липкий, пополз по мне сверху вниз.

— Чего? — буркнул он, не переставая жевать.

— Мистер Блэквуд, — повторила я. — Мне нужно с ним говорить. У меня предложение. Сер гут… очень выгодное предложение.

Они переглянулись.

— Слышь, Берт, — сказал второй. — Этот говорит, у него предложение. Выгодное.

— Ага. Слышу.

— И чего делать будем?

— А чего тут делать. — Берт сплюнул. — Проваливать ему надо. Вот чего.

Он повернулся ко мне.

— Слышал, немец? Мистер Блэквуд с оборванцами не разговаривает. Проваливай, пока цел.

— Это важно, — сказала я. — Sehr wichtig. Очень важно. Если вы просто передадите ему…

— Ты глухой? Или тупой? Сказано проваливай.

Рука его, похожая на волосатую лопату, потянулась к моему плечу. Я отступила. Быстро, инстинктивно, как отступают от оскаленной собаки.

— Хорошо, — сказала я, поднимая руки. — Хорошо, я ухожу.

Развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно, так, как уходит человек, который знает, что вернётся. За спиной раздался грубый смех.

— Пошёл вон, иностранец! Нечего тут шляться!

Я остановилась у стены соседнего дома, привалилась спиной к тёплому кирпичу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки мелко дрожали, и я сунула их в карманы, чтобы унять дрожь.

Так просто сюда не войти. Нужен другой путь. Другая дверь. Другой ключ. Я огляделась, прищурившись от бьющего в глаза солнца.

Ворота «Королевского Орла» были широко распахнуты настежь, чтобы пропустить гружёную телегу. Внутри кипела работа: рабочие катили бочки, гремели цепи подъёмника, кто-то кричал, кто-то ругался, откуда-то доносился визг пилы и грохот молотков. Двор был огромен, целая площадь, вымощенная булыжником, с лужами грязной воды в выбоинах.

И там, у дальнего крыла главного здания, стояла карета.

Я замерла, вглядываясь.

Не простая карета — богатая, с лакированными дверцами, которые блестели на солнце как чёрное зеркало. На дверце герб: тот самый орёл, только золотой. Кучер сидел на козлах, лениво пощёлкивая кнутом. Две гнедые, холёные лошади, с расчёсанными гривами нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей.

Кто-то собирался уезжать. Кто-то важный.

Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенью, и ждала. Минута. Две. Они показались мне вечностью.

Но наконец из дверей главного здания вышел человек. Высокий. Это первое, что бросалось в глаза, он был на голову выше всех вокруг, и рабочие расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Не болезненно худой, а поджаро, как гончая или породистый конь. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно, ни единой складки, не единой морщины. Цилиндр тоже чёрный, тоже безупречный покоился на голове как корона.

Лицо его я разглядела, когда он подошёл ближе к воротам. Узкое, с острыми скулами и тонким носом, похожим на клюв того самого орла над воротами. Губы бледные и сжатые в линию. Блэквуд. Это мог быть только он.

Он шёл к карете быстрым, размеренным шагом, так ходят люди, которые знают цену своему времени и не тратят его попусту. Кучер заметил его, спрыгнул с козел, бросился открывать дверцу и…

Сейчас или никогда. Я оттолкнулась от стены и побежала.

Не к входу, охранники всё ещё стояли там, и соваться к ним было бы самоубийством. Я бежала вдоль улицы, к тому месту, где карета должна была выехать. Ноги скользили по булыжникам, а мешок с золотом больно бил по боку.

Краем глаза я видела, как охранники повернули головы. Один из них что-то крикнул, но слов было не разобрать из-за грохота собственного сердца.

Карета уже выкатывалась из ворот. Лошади перешли на рысь, колёса загрохотали по камням. И я выскочила на дорогу прямо перед ними.

— Стой!

Голос вырвался хриплым, надтреснутым воплем. Я подняла руки, загораживая дорогу, отчаянный, безумный жест человека, которому нечего терять.

Кучер рванул поводья. Лошади заржали, вскинулись и остановились в двух шагах от меня.

— Какого дьявола⁈ — Кучер замахнулся кнутом. Глаза его, вытаращенные от неожиданности, метали молнии. — Прочь с дороги, ублюдок! Задавлю!

Дверца кареты распахнулась, и Блэквуд высунулся наружу.

— Что здесь происходит?

— Мистер Блэквуд! — выпалила я. — Простите, прошу, одна минута. Только одна минута вашего времени. У меня есть… мне нужно…

— Кто ты такой? — перебил он. — И почему бросаешься под колёса моей кареты?

Охранники уже бежали к нам, я слышала топот их сапог, тяжёлое дыхание. Секунды. У меня были секунды, чтобы его зацепить.

— Ваше пиво заражено, — выпалила я.

Блэквуд замер. Охранники тоже замерли в двух шагах от меня, с занесёнными кулаками.

— Что ты сказал?

— Та партия, которую грузят. — Я указала в сторону двора, где стояли телеги с бочками. — Ваше пиво «заболело». Я чувствую кислый дух, который бывает перед тем, как партия превращается в уксус.

Блэквуд долго и пристально, почти не мигая смотрел на меня. Взгляд его был как скальпель, вскрывающий черепную коробку. Он пытался понять: кто я, откуда взялся, чего хочу. Блефую или говорю правду.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец.

— Потому что я знаю про пиво больше, чем любой человек в этом городе. — Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё тряслось. — Дайте мне десять минут, мистер Блэквуд. Только десять минут. Если не заинтересую, то уйду сам.

Пауза. Бесконечная, мучительная пауза.

— Джонс, — сказал Блэквуд, не отрывая от меня взгляда. — Скажи, чтобы проверили ту телегу. Вторую слева. Откройте бочку и понюхайте пену.

Один из охранников тотчас бросился выполнять. Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Блеф. Это был чистейший блеф. Я понятия не имела, заражено их пиво или нет. Но я знала, что в любой пивоварне этого времени есть проблемы с дикими дрожжами. Это была чума, эпидемия, от которой страдали все без исключения. Просто никто не понимал, почему.

Если повезёт в той бочке будет хоть лёгкий намёк на скисание. Если не повезёт…

— Мистер Блэквуд!

Растерянный и недоумевающий голос Джонса донёсся от телеги.

— Тут и правда… какой-то кислый дух. Еле-еле, но есть. Я б не заметил, если б не принюхался.

Я не шевельнулась. Не улыбнулась. Только спокойно и уверенно смотрела на Блэквуда, как смотрит человек, который всегда знает, о чём говорит.

Блэквуд медленно вышел из кареты. Выпрямился во весь рост, он был выше меня на полголовы, и смотреть на него приходилось снизу вверх. Вблизи его лицо казалось ещё более хищным: острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки, тонкие губы были почти бескровными.