Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Может быть, ja. — Я пожала плечами с напускным равнодушием. — Барклай заплатит. Труман заплатит. Вопрос только… — я подняла палец, — кто заплатит первым. Wer zuerst kommt, mahlt zuerst. Как это по-английски… кто успел, тот и съел, ja?

— Тысячу триста, — сказал он. — Наличными. Сейчас.

— Тысячу пятьсот. — Я не отступала. — Вы экономите четыре тысячи в год, мистер Блэквуд. Тысяча пятьсот — это меньше, чем… — я показала на пальцах, — sechs Monate… полгода экономии. Через шесть месяцев эти деньги вернутся к вам. Через год — verdoppeln… удвоятся.

Пауза. Долгая, тягучая. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами что-то вибрирует, какая-то невидимая струна, натянутая до предела. Кто первый моргнёт. Кто первый отступит.

— Тысячу четыреста, — сказал Блэквуд. — Это последнее слово.

Я колебалась секунду, может, две. Голова говорила: бери, хватит, уходи. Сердце стучало: ещё, ещё немного, дожми.

— Tausend vierhundertfünfzig, — сказала я. — Тысячу четыреста пятьдесят. И мы договорились. Und wir haben einen Deal.

Блэквуд долго и неподвижно смотрел на меня. Потом губы его дрогнули, и он усмехнулся. Впервые за всё время холодная, узкая усмешка, от которой лицо его стало ещё более хищным, ещё более опасным.

— Хватка у тебя есть, немец, — сказал он. — Не знаю, где ты этому научился, но хватка есть.

Он встал из-за стола и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Чёрная железная громадина, украшенная бронзовыми ручками и замком размером с мой кулак. Блэквуд остановился перед ней, заслоняя от меня обзор широкой спиной. Я услышала щелчки и тяжёлый лязг открывающейся дверцы.

Когда он повернулся, в руках его были пачки банкнот. Аккуратные, перетянутые бечёвкой, пахнущие типографской краской и деньгами. Он положил их на стол передо мной.

— Тысяча четыреста пятьдесят гиней, — сказал он. — Можешь пересчитать.

Я взяла верхнюю пачку. Банкноты Банка Англии по десять и двадцать фунтов, с вензелями и водяными знаками, с изображением Британии в шлеме. Хрустящие, почти новые. Пальцы мои едва заметно дрожали, когда я перелистывала их, считая про себя. Десять, двадцать, тридцать… Сто… Двести…

— Stimmt, — сказала я наконец, откладывая последнюю пачку. — Всё верно. Alles korrekt.

— Теперь рассказывай.

И я рассказала. Те же слова, что говорила Таббсу, только медленнее, старательнее выговаривая каждое слово, спотыкаясь на сложных местах, вставляя немецкие слова там, где якобы не могла вспомнить английские.

— Берёте солод. Светлый, хорошо… как это… пророщенный. Гекеймт. Сухая сковорода, без масла, ohne Öl. Нагреваете и мешаете. Помешиваете постоянно, да? Rühren, rühren, всё время. Зёрна темнеют. Сначала золотой цвет, потом braun… коричневый, потом совсем чёрный. Schwarz wie die Nacht. Чёрный как ночь. Идёт горький запах, как жжёный хлеб. Тогда снимаете. Даёте остыть. Мелете в порошок. Fein mahlen. Мелко-мелко.

Блэквуд слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Лицо его было непроницаемым, но я видела, он запоминает. Каждое слово, каждую деталь.

— На бочку портера… — я показала на пальцах, — вот столько. Две-три горсти. Больше будет слишком горький. Меньше цвет не тот. Пробуете и смотрите. Пробьерен и сэйн.

Когда я закончила, он коротко и деловито кивнул.

— Просто, — сказал он. — Слишком просто.

— Да. — Я развела руками. — Поэтому никто раньше не… как это… Nicht darauf gekommen… не додумался. Все делают, как деды делали. Как прадеды. Никто не спрашивает почему? Никто не пробует по-другому.

Я сунула пачки банкнот за пазуху, к мешку с золотом Таббса. Тяжело. Неудобно. Бумага хрустела при каждом движении, и я чувствовала себя набитым чучелом.

— Danke schön за дело, мистер Блэквуд. — Я встала, одёрнула сюртук, который топорщился теперь на груди. — Было приятно… иметь с вами дело. Geschäft mit Ihnen zu machen.

Я повернулась к двери.

— Подожди.

Холодный и острый, как лезвие ножа голос остановил меня на полпути. Я замерла, не оборачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Кому ещё ты это продал?

Опасный вопрос повис в воздухе. Я медленно обернулась.

— Это имеет значение, мистер Блэквуд?

— Имеет. — Глаза его сузились. — Если ты продашь это Барклаю, моё преимущество исчезнет.

Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось в тугой ком.

— Вы заплатили за секрет, мистер Блэквуд, — сказала я ровно. — Не за… как это… Exklusivität. Эксклюзивность. Эксклюзивность стоит дороже. Viel teurer. Намного дороже.

— Убирайся, немец, — сказал он. — Пока я не передумал.

Я не стала ждать повторного приглашения. Развернулась и вышла из кабинета, прошла по коридору и покинула здание.

Улица встретила меня послеполуденным солнцем и запахом пива. Я остановилась у ворот, вдохнула полной грудью. Голова кружилась. Ноги подгибались. Хотелось громко, истерически смеяться на всю улицу. Хотелось плакать. Хотелось упасть на колени и благодарить всех богов, каких знала.

Почти две тысячи гиней. Четыреста пятьдесят от Таббса, тысяча четыреста пятьдесят от Блэквуда. За один день. За несколько часов.

Я нашла глазами Мэри, она стояла на другой стороне улицы, в тени между домами. Бледная, измученная ожиданием. Увидев меня, вся подалась вперёд. Я едва заметно кивнула, всё хорошо, и шагнула с крыльца…

— Эй! Немец! Стой!

Я обернулась. По улице катила не богатая, но добротная карета, запряжённая парой гнедых. Она остановилась в десяти шагах от меня, и из окна высунулась багровая физиономия.

Таббс.

Рядом с ним в карете сидели ещё двое, незнакомые мне люди в дорогих сюртуках. Партнёры? Кредиторы? Неважно. Важно было лицо Таббса и то, как оно менялось. Удивление — недоумение — понимание — ярость. Всё за одну секунду.

— Это он! — взревел он, тыча в меня толстым пальцем. — Тот самый немец! Мошенник! Он выходит от Блэквуда! Он и им продал!

Дверца кареты распахнулась, и Таббс вываливался наружу, путаясь в полах сюртука, а за ним уже лезли те двое.

Я не стала их дожидаться и рванула с места в узкий переулок. Ноги скользили по булыжникам, пачки банкнот под рубашкой хрустели и мешали дышать, мешок с золотом бил по рёбрам при каждом шаге. Краем глаза я заметила Мэри, она бежала по другой стороне улицы, прижимая к груди корзинки, не отставая.

А топот за спиной был всё ближе.

— Стой, сволочь!

— Держи его!

— Вон туда побежал!

Поворот. Я влетела в тёмный проход, заваленный какими-то ящиками и гнилыми досками. Перепрыгнула через кучу мусора, ногу тотчас прострелило болью, и я едва не упала, но удержалась, вцепившись в стену.

Ещё поворот. Улочка сузилась, пройдут лишь двое. Я метнулась в проём между домами и едва не сбила с ног Мэри. Она вынырнула откуда-то слева, запыхавшаяся, с перекошенным от страха лицом. Как она умудрилась меня обогнать? Или просто бежала быстрее, пока я петляла по переулкам?

Тупик. Глухая стена в десяти шагах. Слева — кирпичная кладка без единого окна. Справа такая же. Выхода не было. Мы попали в ловушку. Топот приближался. Голоса стали слышны совсем близко.

— Куда он делся?

— Туда побежал, я видел!

— Проверь тот угол!

Секунды. У нас были считанные секунды.

— Платье! — выдохнула я, срывая с головы шляпу. — Быстро!

Мэри поняла мгновенно, быстро откинула крышку корзины и выхватила скомканное коричневое платье.

Я сунула руку за пазуху, вытащила мешок с золотом и пачки банкнот, всё своё состояние, почти две тысячи гиней и запихнула на дно корзины. А затем принялась быстро стаскивать с себя сюртук, путаясь в рукавах, проклиная непослушные пальцы. Пуговицы не поддавались, скользили под вспотевшими подушечками. Рванула сильнее, одна отлетела и покатилась по грязи, сверкнув тусклой медью. Плевать. Сбросила сюртук, швырнула Мэри, и она тут же принялась запихивать его в корзину вместе со шляпой, прикрывая сверху какой-то тряпкой.

Платье. Накинуть на плечи, запахнуть на груди, нащупать завязки сбоку. Руки тряслись так сильно, что я никак не могла попасть пальцами в петли, тесёмки выскальзывали, путались, не желали слушаться.