Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— Просто в голове не укладывается! Какая разница, какой характер у машинистки? Главное, что она исправно выполняла свои обязанности! А теперь что? Снова просиживать за определителем, вместо того, чтобы заниматься по-настоящему интересной работой?

— Сегодня, что, все сговорились мне перечить?

Черт бы побрал Архарова с его самоуправством! Этак никаких машинисток не напасешься!

Совершенно разъяренная, она пытается утихомирить свой гнев. Сделанного не воротишь, конечно, но как же шеф несправедлив!

— Это правда, что мое участие может помешать в суде? — спрашивает Анна, не желая и дальше попусту сотрясать воздух.

— Зависит от того, к чему приведет расследование. Пока твои подписи стоят в осмотре места преступления, под снимками и на экспертизе латунного сердца. Но экспертизу еще и Голубев подтвердил, тут все хорошо. Если выяснится, что Раевский принимал непосредственное участие в убийстве, то адвокаты могут придраться… Да только вряд за него возьмутся хорошие адвокаты — какой прок защищать того, кто бежал с каторги?

Тут возвращается Медников, и вдвоем они слаженно рассказывают, что им удалось выяснить. Архаров задумчиво разглядывает портрет Раевского из ликографа.

— В декабре на наших курортах малолюдно, — замечает он. — Где же зимует наш герой? Я разошлю его физиономию по всем полицейским участкам и железнодорожным вокзалам. Свяжусь с курортными городами. Посмотрим, что выйдет. И меня смущают противоречия в показаниях горничных, Юрий Анатольевич. Я бы их еще потряс. Чем вы намерены заняться сейчас?

— Театр, модистка, цветочная лавка, — рапортует Медников.

— Хорошо, пусть Анна Владимировна сегодня еще помотается с вами, а завтра решим, — постановляет Архаров.

Ну хоть так.

Они выходят из начальственного кабинета, а в коридоре ждет своей очереди Началова. Она обжигает Анну несчастным взглядом и врывается внутрь. Бедная, еще не поняла, что все это бесполезно.

«Декаданс» выглядит в полном соответствии со своим названием: он просто утопает в упаднической роскоши. Черный гранит вычурного фасада, на витрине с афишами все еще царствует Верескова, однако табличка на двери скорбно гласит, что ближайшие спектакли отменены.

Строгий швейцар в алой ливрее долго изучает их документы, после чего пропускает внутрь. За тяжелыми дверями архитектурные излишества едва не доводят до дурноты. Мелкая мозаика на полу выложена в бордовых, черных и золотых тонах — если долго глядеть в эту рябь, то видятся какие-то фигуры. У Анны даже голова идет кругом, и она торопливо вскидывает глаза наверх. По широкой лестнице с искусно переплетенными перилами — чертополох и терни — их ведут наверх, а в вестибюле второго этажа навстречу выступает весьма знакомая фигура. Поджарый, с идеальной военной выправкой, в безупречном сюртуке мужчина непринужденно склоняет голову.

— Анна Владимировна, в последнее время наши пути часто пересекаются.

— Правда ваша, Иван Яковлевич. Позвольте представить — сыщик отдела СТО, Анатолий Юрьевич Медников. А это владелец театра, граф Данилевский собственной персоной.

Медников суетливо расшаркивается, и они располагаются в слегка пугающих креслах, на спинках которых затаились горгульи.

— Пару дней назад мы играли в карты с вашим батюшкой, — светски замечает Данилевский, — и он рассказал, что нынче с вами консультируются даже столичные жандармы. Кажется, Владимир Николаевич весьма гордится вашими успехами.

От изумления Анна слишком сильно стискивает подлокотник, и когтистая лапа горгульи царапает ее кожу.

Отец? Гордится?

Да он ее службу терпеть не может и считает недостойной своей фамилии!

— Я и действительно оказывала некоторые консультации полковнику Вельскому, — тем не менее, соглашается она, набивая цену не столько себе, сколько всему архаровскому отделу в целом. — Так, сущая безделица.

— С вами лучше держать ухо востро, — с тонкой улыбкой тянет Данилевский. — Я признаться, весьма пожалел о том, что разоткровенничался о богадельне. Такой переполох Александр Дмитриевич устроил, право, весьма неловкая ситуация… Вера Филипповна в полной растерянности… Между нами говоря, она совершенно не приспособлена к тому, чтобы принимать хоть какие-то решения.

— Благотворительница Филимонова? — соображает Анна.

Медников, до сего момента пытавшийся вальяжно взирать на полуголых вакханок, коими украшены стены, изумленно выпрямляется. Неужели новости о вчерашних арестах еще не долетели до света?

— Вера Филипповна понятия не имеет, что делать с оравой сирот, которые в одночасье стали никому не нужны, — доверительно добавляет Данилевский. — Мне пришлось оказать ей кое-какую помощь…

— Конечно, — невинно поддакивает Анна, — у вас же столько самых разных заведений. Вы можете пристроить к делу с десяток приютов… Постойте-ка, Иван Яковлевич, а среди сирот нет ли никому не нужной барышни, обученной навыкам портретной живописи? Хотя бы самым основным? Там ведь готовили не только убийц и мошенников, а и людей с приличными профессиями.

— Среди выпускниц две художницы и один скульптор.

— А вы можете прислать кого-то из них на Офицерскую?

Данилевский с интересом поднимает одну бровь.

— Предлагаете мне сделать одолжение Александру Дмитриевичу? Заманчиво, конечно… Так как же мне выбрать? Прислать самую хорошенькую или самую предприимчивую?

— Самую умную, — решает Анна. В конце концов, обучить работе с отцовскими изобретениями, — дело немудреное. Да и систему Бертильона выучить, поди, несложно, но в этом она совершенно не разбирается.

— А новую приму вы себе тоже в приюте будете искать? — Медникова не хватает терпения на все эти политесы, и он довольно резко возвращает их всех к убийству Вересковой.

У Данилевского моментально портится настроение.

— Да, это большая потеря для всех нас, — кисло кивает он. — Впрочем, с Аглаей совершенно невозможно стало работать с тех пор, как я сменил режиссера. Прежний пылинки с нее сдувал, и тем самым совершенно разбаловал нашу приму… А хуже всего то, что она совершенно не выносила, когда ей дышат в спину, и выживала всех молоденьких инженю, которые хоть чего-то да стоили. И что теперь?

— Что теперь?

— Теперь мне некого поставить на Агриппину! И это именно в те самые времена, когда внимание всего города приковано к «Декадансу»! — сердится Данилевский. — Мы срочно пытаемся заменить пьесу, но у меня сердце кровью обливается при виде пустой сцены. Я прямо чувствую, как деньги ручьем текут из моих рук!

Медников надувается, явно оскорбленный, а Анна только качает головой с легкой улыбкой.

— Сложно переоценить степень вашего горя, Иван Яковлевич, — иронично отвечает она. — А теперь не могли бы поговорить с актером Уваровым?

— Конечно, — меланхолично взмахивает рукой граф. — Он где-то за сценой.

Уваров — потрепанный красавец в мятой рубахе — находится в одной из гримерок, он лежит на диване и вдумчиво рассматривает трещины на потолке. Закулисье запутанное и обшарпанное, сложно поверить, что за тяжелыми портьерами прячутся совсем иные интерьеры.

— А, господин сыщик, — лениво тянет Уваров, — и… барышня?

Тут он галантно вскакивает на ноги и явно оценивает ее, не скрывая своего любопытства.

— Из вас вышла бы превосходная бесприданница, — начинает он с бравадой заправского ловеласа, осекается о взгляд Анны и добавляет, запнувшись: — правда, кажется это вы бы пристрелили Карандышева, а не он вас.

— Всенепременно бы застрелила, — твердо заявляет она, — но сейчас нас больше интересует убийство Вересковой.

— Ах, Аглая, — уверившись, что перед ним не барышня, а еще один сыщик, Уваров снова укладывается на диван.

Медников хмыкает.

— Помогите нам разобраться в характере Аглаи Филипповны, — говорит он быстро, пока его снова не утащили в далекие дебри. — Ходят слухи, что у нее был тайный роман в Петербурге…

— Да-да, вы еще вспомните о ее разбитом сердце! Ключевое слово здесь: слухи. Не было у Аглаи никакого сердца!