Сто жизней Сузуки Хаято - Дубинина Мария Александровна

Ишинори скользил бледной тенью, края светлых одежд касались Хаято, и он не мог отвести взгляда.

– Ты похож на юрэй, – сказал со смешком.

– Называть человека призраком плохая примета, – укорил Ишинори и улыбнулся. Когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки, как у ребенка. Казалось, с их первой встречи он так и не повзрослел.

– Боишься, что тебя унесут духи?

Ишинори промолчал. По краям тропы вспыхнули теплым светом каменные фонари, и вскоре за деревьями стало видно наливающееся темной синевой небо и крыши домов, раскиданные недалеко от подножия горы. Хаято замедлил шаг и вскоре остановился, глядя вдаль. Там, внизу, жили люди, которых они с Ишинори однажды назвали своей семьей.

– Вот старики удивятся, что учитель разрешил нам навестить их, – сказал Хаято и повернулся к другу. Ишинори стоял в тени, а когда шагнул вперед, Хаято вздрогнул – его лицо потеряло всякий цвет, и с белого полотна смотрели две черные бездны.

Одновременно с этим он уловил едкий запах дыма, а обернувшись назад, увидел, что небо покраснело от огненных всполохов, охвативших деревню. Огня было много, так много! Его жар добирался даже сюда. Хаято настолько растерялся, что не мог сдвинуться с места.

– Правда, красиво? – спросил Ишинори мертвым голосом. – Тебе тоже нравится? Тебе нравится, Хаято-кун? Это все для тебя…

Запах дыма просочился из кошмара в реальность, и Хаято подскочил, озираясь по сторонам.

Он был в домике для учеников. Их трое – Рюичи, Ишинори и сам Хаято.

Он знал, какой Император правит.

Он помнил, что сны, полные огня и крика, не просто кошмары.

– Куда ты опять, неугомонный? – воскликнул парень в безрукавке, но Хаято легко оттолкнул его с пути, как будто тот ничего не весил. Начало смеркаться, пока едва заметно, но до настоящей темноты оставалось совсем немного, и она застанет Хаято в дороге, как уже бывало не раз. Он миновал знакомый дворик, по камням выскочил на площадку перед главным строением («дом учителя», – подсказала память), оттуда прямиком на дорожку, ведущую вниз с горы. Хаято знал этот нехитрый маршрут, как свои пять пальцев, но вместе с ним в голове выстраивался и другой – от дома до станции, на метро линии Карасума, до школы, от школы до компьютерного клуба и снова до станции. Одно накладывалось на другое, и Хаято распирало от всего, что бурлило и кипело в мозгу.

Он спешил домой, но даже не до конца понимал – его ли это дом на самом деле.

Кто он сам такой, раз уж на то пошло.

Хаято остановился на том же месте, где и в своем недавнем дурном сне. Было светлее, но небо над Канашиямой уже тронула легкая сиреневая дымка, сквозь которую проглядывали розоватые перья облаков. Сумерки над горой духа – красиво. Хаято замер, застигнутый врасплох этой волшебной картиной, любуясь ею и невольно узнавая. Может, хотя бы сейчас все наконец встанет на свои места. Свежий ветер коснулся лица, будто кто-то легонько дохнул в него.

– Я знал, что застану тебя здесь, – сказал Ишинори.

Хаято повернулся к нему не сразу, хотел как можно дольше не отрывать взгляда от раскинувшейся под горой долины и темных крыш в ней. Именно с этого места в прорехе между деревьев можно было увидеть так много. Откуда-то пришло воспоминание, как несколько лет назад, когда, несмотря ни на что, тянуло все бросить и вернуться, Хаято приходил сюда – и Ишинори приходил следом за ним.

Все эти чертовы воспоминания так или иначе вертелись вокруг Ишинори, но глядя на него сейчас, Хаято будто видел чужака – «призрака», оказавшегося реальным человеком. Хотя насчет реальности Хаято бы еще поспорил.

Да, он все же обернулся и встретил жалостливый сероглазый взгляд. Ишинори был удивительным, в этом Хаято не сомневался даже в том странном состоянии, в каком находился. Ниже Хаято на полголовы, он и в плечах был едва не вдвое уже, и казалось, слишком сильный порыв ветра однажды сдует его с горы. Он носил одежду нежных оттенков – мякоти персика, лепестков сакуры, отцветающей глицинии. Его волосы рано поседели, и он низко собирал их лентой и перекидывал на левое плечо, и хвост спадал почти до самого пояса. А его глаза… Хаято смотрел в них, и внутри все сжималось, и хотелось кричать. Он даже не понимал – от ярости или от боли. Их было поровну.

– Все-таки ты рано встал на ноги, – по-своему понял его молчание Ишинори и провел ладонью по волосам, от ленты вниз, привычным жестом приглаживая и без того идеально лежащие пряди.

– Что со мной было? – хрипло спросил Хаято, а сам продолжал искать в чистом прозрачном воздухе отголоски дыма.

Не находил.

– Ты слег с лихорадкой, – напомнил Ишинори, подходя ближе. – Забыл? Неудивительно. Ты не приходил в себя много дней. Я боялся… что ты не проснешься.

Он сделал последний шаг, и вот между ними уже расстояние в вытянутую руку.

– Наш дом все еще стоит, – пробормотал Хаято в растерянности.

– Ну да. Куда же ему подеваться?

– Ты не понимаешь. – Хаято прижал пальцы к виску, где нервно билась жилка. – Ничего не осталось. Никого не осталось. Это было… Было?

Он снова видел Ишинори тут, среди деревьев Канашиямы, и того Ишинори, который что-то кричал в пустом вагоне метро. Это ведь он был там. Теперь Хаято знал наверняка.

– Ты еще нездоров. – Ишинори потянулся к его лбу, но Хаято перехватил такое тонкое и хрупкое в его пальцах запястье и толкнул Ишинори к дереву.

– Я. Здоров, – раздельно произнес он. – Не лезь ко мне. Ясно?

Ишинори растерянно моргал, и Хаято до шума в ушах захотелось заставить его исчезнуть. Свернуть тонкую шею, скинуть со скалы, уничтожить его. Сейчас он действительно мог это сделать и чувствовал, что это будет правильно. Справедливо. Ишинори продолжал бесстрашно смотреть, запрокинув голову, и Хаято зарычал, разрываясь между двух огней. Он никогда не испытывал подобной ненависти, но при этом она казалась ему чуждой. Он сам боялся ее.

– Хаято…

Яростный жар достиг апогея, и Хаято отпрянул, боясь и вправду совершить непоправимое. Ишинори пробуждал в нем обиду, горечь и бессильный гнев. Почему? Почему Хаято все это чувствует?

Он снова схватился за голову и нащупал гладкие пластинки сережек – подарок Ишинори. Сорвав их и зашвырнув в кусты, Хаято почувствовал облегчение. Бросил последний взгляд на тонущую в тени деревню, подмигивающую редкими огоньками-окнами, и быстро зашагал обратно на вершину. Его одолевали сомнения, и было от чего: очнувшись во второй раз, он ясно вспомнил одну важную вещь, о которой каким-то образом умудрился забыть. Деревня под горой – место, что когда-то приютило двух сирот, – сгорела дотла, осталась только черная зола да осколки костей. И все это случилось по вине одного-единственного человека – Ишинори.

Хаято, не сбавляя шага, прямо на ходу ударил кулаком в древесный ствол, и из густой кроны выпорхнула и с криком унеслась прочь испуганная птица. То, что тогда случилось, было на самом деле. Хаято до сих пор не мог отделаться от ужаса, от запаха гари, пропитавшего его будто бы насквозь, от жирных черных пятен на ладонях, которыми он в бессилии упирался в землю. Он посмотрел на свои руки – чистые, со следами заживающих мозолей. Ни пятнышка. Хаято вдруг понял – он не знает, какой сегодня день. Ведь не может же быть, что ничего еще не произошло?

Не выдержав, он сорвался на бег. В одном исподнем становилось прохладно, но нетерпение подогревало кровь. Хаято пробежал под перекладиной торий, за которыми начиналась территория оммёдзи, выбравшего эту гору своей обителью. Уже зажглись садовые фонари под раскидистыми ветвями карликовых деревьев, их посадил учитель – он многое здесь сделал своими руками. С каждым шагом, с каждый вдохом Хаято понимал и вспоминал все больше о том, что его окружало сейчас, и все равно не мог почувствовать себя на своем месте. Что-то упорно ускользало от него.

Прыщавый сидел на камне возле порожков одноэтажного строения в традиционном стиле, сёдзи были задвинуты, и на их фоне внутри двигалась фигура в просторной одежде.