Третья леди Аргайла (СИ) - Якимова Илона

Священник запросил согласие новобрачных, и согласие было дано.

Священник дал причаститься святых тайн и поднес чашу — разделить новобрачным.

Венчальная месса началась, и длилась, и длилась, и качалась под сводами старой часовенки каждой нотой — и вот наконец, окончилась.

При объявлении брака свершенным дикие вопли и вой потрясли как своды часовни внутри, так и стены замка снаружи нее. Кемпбеллы и Маклины орали, выпуская пар, накопившийся от встречи старинных врагов. В первую минуту Кэт испугалась, но муж легко сжал руку, удерживая ее страх, и она поняла — то были крики радости. У Сорчи Макдональд глаза опять были на мокром месте. Несшая трен невесты крохотная, полусонная Дженет Кемпбелл, теперь уже падчерица, тихонечко протянула мачехе измятый букетик горных фиалок, Кэт наклонилась и поцеловала ее. Когда же выпрямилась, муж наконец коротко прошелся сухим ртом по ее губам.

Так на Белтейн тысяча пятьсот сорок пятого года Кэтрин Маклин, старшая дочь Гектора Мор Маклина Дуарта, обвенчалась с Гиллеспи Роем Арчибальдом Кемпбеллом, графом Аргайлом, по прозванию Бурый волк, став ему перед Господом и людьми третьей по счету женой.

Глава 9

И грянул пир. И зажглись костры Белтейна — и во дворе, и по склонам холма вокруг.

Сколь бы холодным и нелюдимым ни выглядело Ущелье к приезду невесты, с возвращением хозяина замок ожил и потеплел, словно какой-то колдун вдохнул в него настоящую жизнь. Столы Аргайл распорядился уставить везде: и в холле сколько вошло, и на дворе, где ночь выдалась влажная, но теплая, и лужи подсыхали после прошедшего ливня. За теми столами Аргайл собрал не два клана, а как бы не всё графство — тут были вожди буквально каждого септа, обязанного ему верностью. Свадьба — хороший повод пересмотреть и подтвердить союзников, Аргайл ничего не делал зря, никогда не упускал возможности. Был и придворный люд, но той публики Кэт не знала, потому и не запомнила никого, кроме графини Сазерленд с супругом, сестрицы Аргайла, была она вылитый Аргайл на лицо, разве что не лысая. Остальные, кто пил здравие Аргайла и его супруги, в гудящую голову Кэт зашли, как простое перечисление имен, и так же вышли оттуда. Для даров новобрачным внизу помоста с их столом установили отдельный, небольшой, и на нем громоздились меха, сумки, ткани и даже отрезы шелка, ларцы с побрякивавшим содержимым, пол поблизости был уставлен бочонками с элем и виски, часть из которых открывалась тут же, содержимое подавалось гостям. Аргайл ничего не делал зря — кто бы ни захотел отравить чету, ему пришлось бы перетравить половину графства, и дураков не нашлось. Сам пил ответно на каждое здравие и пожелание, не хмелея, не меняясь в лице, а ел умеренно, аккуратно. Дублет его не страдал от потеков мясного соуса, а в бороде, как у иных, не застревало клочьев мяса и волокон репы — потому что не было той бороды. Были звериные, холодные глаза на вполне человечьем лице. Время от времени, меж здравиц, покидал он кресло за столом, чтоб лично встретить особо важного гостя — как, например, когда прибыл гонец от его кузена графа Хантли. С тем гостем он вовсе вышел из холла перемолвиться словом без суеты.

Лиам Маклин отнекивался необходимостью блюсти караулы, пока молодая графиня Аргайл, улучив момент, не подозвала кузена к себе и не велела сесть за стол всем.

— Так, Кэт, голубка, и прирежут, коли не следить, всех!

— Лиам, тут сколько нас — и их сколько. Захотят — всех прирежут и так, будете вы пить или нет, за столами или на дворе. Граф — человек чести, слово свое сдержал. Он с нами теперь породнился дважды. И родню мою резать не станет…

— Как же, человек чести… Кемпбелл-то! — но за стол сел, и пил за ее здоровье, и ел за четверых.

— Верно, не стану, — раздалось над ухом графини. — Однако! Считаешь меня человеком чести…

Она вздрогнула. Голос его был все еще чужд слуху, привыкнуть не успевала за спешкой. Муж сел рядом совершенно бесшумно, пододвинул кубок с горячим, пряным вином:

— Выпей, Маклин. Согреешься и голову попустит.

Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и снова словно бы обожглась:

— Если вы не помните, ваша милость, то мое имя Кэтрин.

— Я помню, Маклин.

И это было всё, что муж сказал ей за брачным пиром.

Волынки воем рвали голову в клочья, волынщики обоих кланов состязались в умении, не щадя живота своего.

Кэт потеряла счет гостям, желавшим Аргайлу многих новых сыновей, прославлявшим ее красоту и могущество соединяющихся семей. Ночь свадьбы длилась и длилась, а рассвет все не наставал. Хотя брачный пир, и поздравления, и танцы, которые в паре с мужем ей же пришлось и открывать, измучили ее несказанно, она была благодарна Господу и всем его ангелам за то, что время остановилось — час, в который ей придется стать пищей Бурому волку на ложе, всё отдалялся. Потому что Кэтрин Маклин, теперь уже Кэтрин Кемпбелл, ужасно боялась узнать правду — а кому, как не жене, не в постели, понять это — что стала супругой нелюдя. Да и как человек Аргайл внушал ей не меньший страх: ведь ясно, что брак этот навязан ее отцом, что ценить и щадить ее ему не за что, она для него — негодная, докучная вещь, данная в придачу к союзу с Гектором Мор Маклином. Мужчине не нужно убивать постылую жену и тем самым брать явный грех на душу — достаточно и просто сделать ее жизнь невыносимой, а потому и недолгой. И простенько начать с брачной ночи… Держась с превеликим достоинством, вежливо принимая поздравления и дары гостей, Кэтрин молилась только о том, чтоб этот пир продолжался вечно — или чтоб умереть тут же, до осуществления брака, и быть похороненной непорочной, в зеленом свадебном платье.

Однако же час настал. Перед смертью воистину не надышишься. Ничто ровным счетом не переменилось ни в музыке, ни в криках полупьяных гостей, ни в воздухе холла, ни во времени ночи, но муж повернул к ней голову, прервав тихий разговор с ближним клансменом, и велел вполголоса:

— Маклин, ступай к себе, отдохни.

Молвил вполголоса, а услыхали почему-то все. Дамы в зале, супруги важных гостей, принялись переглядываться и перешушукиваться, мужчины начали ржать и вышучивать нетерпение жениха — жених не повел и бровью — а после леди собрались вместе и под водительством спесивой графини Сазерленд, сестры Аргайла, повели Кэт в спальню.

Невесту требовалось подготовить к закланию, стало быть, сперва разоблачить, потом облачить снова. Кэт так это и воспринимала, измучившись от головной боли, которая не унялась и после грозы — что ее увивают лентами, как праздничного барашка, чтоб воздвигнуть на пасхальный стол. Ягненочек, ягненочек, зачем ты такой румяный? Чтоб завлечь тебя, Бурый волк. Кэт с трудом сдержала истерическое хихиканье, оно вряд ли было бы понято правильно суровой золовкой. Слава Богу, не сама хоть раздевала, Сорче доверила. Дабы освежить, обтерли до розовости ягненочка душистой теплой водой и льняными лоскутами, вновь расчесали волосы, облекли в сорочку, обильно расшитую шелком и от того раздражающую нежную кожу, возложили на алтарь… Тьфу ты, на блюдо. На постель с пуховыми перинами. Затем дамы надежно задернули плотный балдахин и, гуськом покинув покои, оставили Кэтрин Кемпбелл дальше размышлять о ее незавидной судьбе. Любая другая счастлива была бы, что выходит в богатый дом, за одного из первых вельмож королевства, а она… Она предпочла бы столь завидной судьбе монастырь Айоны и скрипторий его, да Господь не велел. Кэт сперва сидела некоторое время, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом крепче закуталась в одеяло и на мгновенье только опустила ноющую голову на подушку, ища хоть какого-то облегчения…

И уснула. Видимо, от ужаса.

Глава 10

Непоправимость своей бестактности Кэт осознала, когда прогнулась постель под весом крупного мужчины — и проснулась. Так и есть. Муж пришел, он в своем праве, что тут скажешь. Сейчас начнет… осуществлять. А еще ей было ужасно стыдно. Она! Она — и заснула в ночь собственной свадьбы, словно пьяная деревенщина. Она, Кэтрин Маклин, дочь Великого Гектора Маклина! Тело свело от неудобной позы во сне, болели спина и шея. Она подскочила рывком — догорали свечи, оставленные у постели, полог был распахнут, а в ногах напротив нее сидел сам Аргайл и смотрел на нее. Рассматривал, прямо сказать, свое случайное приобретение, которое не вернешь обратно — покуда смерть не разлучит. А, может быть, о той самой ее смерти и думал…