Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Утром всë выглядит иначе: ярко сияет солнце, голова ясная после доброго сна, а на завтрак Голубев покупает им вкуснейшие ватрушки. Даже филер Василий кажется веселее обычного — по крайней мере, он изображает нечто, отдаленно похожее на улыбку, когда Анна предлагает ему леденец в качестве взятки.

В мастерской она достает истинномер, попутно приглядывая за тем, как Петя разбирает телеграфный аппарат, убивший разрядом тока своего владельца. Субботние уроки у Мельникова наконец-то пригождаются, и Анна вываливает на молодого механика почти всë, что знает об электричестве.

Архарова нет в конторе, они с Голубевым уехали на преступление, а стало быть, и совещания проводить некому. Поэтому ближе к обеду она сама поднимается наверх, где расстроенный Медников по уши закопался в отчетах. Бардасов же занят совсем иным.

— Как вы думаете, кто нам подойдет лучше? — спрашивает он нервно. — Вчерашний выпускник юридического факультета или пристав, что пятнадцать лет тянет лямку в Коломенской полицейской части? Первого учить, второго переучивать.

— Не знаю, Андрей Васильевич, — теряется она.

— Вот и я не знаю… А Григорий Сергеевич бы не сомневался. Он всегда знал, что делает. Я не гожусь в старшие сыщики!

— Какая разница, всë равно вернется Александр Дмитриевич и решит по-своему.

— И вы считаете, это меня утешит? — скептически уточняет Бардасов.

— Нам пора, — напоминает Медников. — Как подумаю, что бедная горничная с утра ждет в допросной, так сразу под ложечкой тянет.

— Смотрите, что я предлагаю, Юрий Анатольевич, — Анна показывает на модифицированный истинномер. — Обычно эта штука реагирует на страх и волнение, но все подозреваемые боятся и волнуются. Поэтому сей прибор и был признан бесполезным. Но я думаю немного схитрить: поначалу вы должны задавать вопросы, ответы на которые мы с вами уже знаем. Таким образом, я смогу вручную включать звук… Нужно, чтобы Настя поверила, что врать нам и в самом деле бесполезно.

Медников растерянно слушает ее и всë больше сдвигает брови.

— Анна Владимировна, — говорит он, насупившись, — я не уверен, что готов прибегать к столь сомнительным методам.

— Мы расследуем убийство! — рявкает она — и осекается, потрясенно закрыв себе ладонью рот. Боже, она превращается в Прохорова… да нет, даже хуже, она превращается в Лыкова!

Вот так полицейское рвение ржавчиной проникает под кожу, и ты уже не умеешь сочувствовать и не отличаешь плохое от хорошего. Главное — получить результат, а уж какой ценой — какая, собственно, разница!

— Андрей Васильевич, вы ведь тоже считаете, что это уж слишком? — взывает Медников.

Бардасов протяжно стонет:

— Нет-нет, меня не спрашивайте! Ступайте в допросную и сделайте что угодно, лишь бы закрыть это дело побыстрее! У нас совершенно нет времени, чтобы подолгу валандаться! Я уже с утра перенаправил в городскую полицию две кражи, потому что ни одного свободного сыщика! Этак мы скоро вовсе без репутации останемся…

Медников облизывает губы и колеблется. Он явно выбирает между принципами и нежеланием подвести в отдел. Потом решается, кивает и понуро бредет в допросную.

Анна следует за ним и не испытывает ни капли стыда. Она только надеется, что Медников будет выглядеть перед горничной уверенно и не начнет мямлить.

Сердце горничной колотится так часто, что Анна слышит его и безо всякой приблуды — пока надевает ремни и манжеты.

— Что это такое? — лепечет Настя.

— Новейшая сыскная разработка — от вранья, — коротко объясняет Анна, пока Медников молча взирает на происходящее. Он пытается выглядеть бесстрастным, но, по правде говоря, кажется скорее брезгливым. Впрочем, это выражение лица вежливого молодого сыщика пугает Настю еще сильнее.

— Вранья? — запинаясь, переспрашивает она. — Да я-то тут при чем! Я ведь вам всë как на духу… А вы на мне опыты ставите!

— Ну это хотя бы не больно. Прибор просто будет пищать всякий раз, когда вы попытаетесь нас обмануть… Готово, — Анна отходит в сторону, включает проклятон. Кнопка-пищалка прячется у нее в левом кулачке.

Горничная уже на грани обморока. Она замирает, боясь пошевелиться, будто ремни и манжеты вот-вот покусают ее.

— А что-о, — жалостливо тянет она, — коли вы в полиции служите, так можно глумиться над несчастными девушками? Мало того что я ночь в застенках провела, как распоследняя мадамка…

Медников прерывисто вздыхает и всë же начинает допрос. Он просит назвать имя, спрашивает, сколько лет Настя служит у Вересковой, задает еще какие-то вопросы.

Анна тихо сидит в уголке и панически прислушивается к разговору. Сейчас ей нужно не ошибиться, а в людях ошибиться как раз легче всего.

— Итак, — Медников листает папку с делом, хотя наверняка знает его наизусть, — вернемся в Кисловодск.

— Да что он вам сдался-то!

— Вы утверждаете, что Верескова безответно влюбилась в некоего красивого господина, имени которого вы не помните?

Настя судорожно стискивает руки, косится на манжеты на запястьях и тихо лепечет:

— Кажись, так всë и было…

Анна тут же нажимает пищалку и изо всех сил надеется, что Уваров им не солгал. Хороша она будет, если доведет невинную девицу до припадка!

Страшно представить, куда Архаров сошлет провинившуюся поднадзорную. Со своими подчиненными он не больно-то церемонится, вот и поедет Анна вслед за Лыковым в Саратов… И хорошо, коли вообще не в Сибирь.

Глава 30

От пищания истинномера горничная дергается, будто ее ударили, крупные слезы выступают у нее на глазах. Бедный Медников дергается тоже и косится на Анну с нескрываемой маетой на лице.

— Ну, может, Аглая Филипповна так и не расположилась к этому господину…

— Вы и правда не помните его имени? — тут же спрашивает Медников.

Настя мотает головой — возможно, она надеется, что без слов прибор ее не прочтет. Анна снова нажимает пищалку — и снова почти наугад. Она просто слепо надеется, что девица знает больше, чем говорит. Кажется, желание найти Раевского совершенно срывает резьбу.

— Матвей Павлович Рахмин, — шепчет горничная понуро.

Медников взирает на нее с искренним возмущением, как будто и вправду ожидал, что все свидетели обязаны говорить полиции одну только правду.

— И почему вы раньше об этом не сказали? — спрашивает он негодующе.

— Потому что мне его жалко было, — всхлипывает Настя. — Аглая Филипповна дурно с ним обошлась… Слышали бы вы, как она потешалась над кавалером, обзывала потрепанным ловеласом, а перед самым отъездом и вовсе обворовала! Божечки, у меня едва ноги не отнялись, когда она мне всë это вывалила — мол, избавься, Настенька, от сего мусора…

— Что именно ваша хозяйка украла у Рахмина?

— Там было полторы тысячи целковых, и документы на несколько фамилий, и еще камень какой-то…

— И вас не смутило, что у приличного кавалера фальшивые паспорта?

— Ах, знали бы вы, какая сложная у Матвея Павловича жизнь! — пылко возражает горничная. — Ему пришлось бежать из Петербурга буквально без всего! Он… — она пугливо наклоняется вперед и едва слышно шепчет: — Он незаконнорожденный сын государя!

— Кто? — переспрашивает Медников, поперхнувшись.

— Да, да!.. Его детство прошло в роскоши, но как только законные наследники узнали о своем брате, жизнь Матвея Павловича повисла на волоске! С тех пор он вынужден жить, скрываясь и страдая… И этот камень — последняя фамильная ценность, которую удалось сохранить… А Аглая Филипповна его украла!

Тут Настя уже ревет в три ручья, преисполнившись жалости к злосчастному скитальцу и гнева на покойную актрису.

Медников беспомощно качает головой:

— Это Рахмин вам сам наплел такое? Или Верескова?

— Да разве Аглая Филипповна стала бы слушать! Матвей Павлович поведал мне свои тайны одним вечером, когда я застала его тоскующим на берегу моря… Он был так искренен, так откровенен, у меня ажно сердце перекувырнулось всё!