— Шайтан ты, – вместо приветствия наградила его я, на что Борчи внезапно согласился.
— Шайтан так шайтан, а забыть ее тебе придется…
Потом внимательно посмотрел на меня.
— Вижу, чего удумала.
— И что ответишь? Поможешь?
— Да не о помощи ты просишь, Айше. О целой жизни.
— А помнишь, ты мне говорил, что этой самой жизни хочешь? Вдруг это и есть твое испытание? Помоги ей: защити, когда придет время. И ее. И… – на том месте я запнулась. – Сына ее убереги. Ежели сумеешь, может, и станешь опять человеком…
Вот так мы с ним и расстались.
Промолчав, он отправил мне один-единственный кивок и взгляд: грустный, но теплый. Его я и решила сохранить в воспоминаниях, чтобы с годами нет-нет да и узнавать то тепло в криках ночных птиц, в волчьем вое, в шелесте листвы.
Пусть свидеться с ним ни мне, ни Темиру судьба уже не даст – это мы приняли оба.
А сегодня, после утренней молитвы, было уже прощание и с Гульнарой, о которой, стоило подумать, тут же ныло в груди.
Моя бы воля – забрала с собой. Увезла подальше от Берке, от хана, от Тайдулы-хатун, от всего, что тянулось к ней из кошмаров. Спрятала бы и отругала по старой привычке. Да хоть поперек седла связала – уберечь бы.
Но судьба, как выяснилось, штука удивительная, до чего же упрямая…
У тихой девочки из степи проснулось свое «я». Еще робкое, лишь обретающее силу. И дорога ей досталась своя, такая, от которой Гульнара не откажется, что бы я ни сказала и чем бы ее ни пугали сны.
Да и по какому праву мне было ее отговаривать?
Она ведь любила. Любила взаимно, а что впереди зияло темное, что затишье это окажется коротким… Что ж. Не всем Господь дарует и половину такого: исцелить родственную душу, разделить с ней час, год, век, сколько бы ни было уготовано.
Отнимать у нее все это я не могла. И от собственного счастья отказываться не могла тоже, тем более теперь, когда успела распробовать его на вкус.
Я посмотрела на Темира, перескочив в воспоминаниях на нашу свадьбу, прошедшую в диком волнении. Только две ночи под крышей его дома запомнились мне ярко и нежно: в его объятиях отступала тревога, чтобы с новым днем вернуться уже вдвойне – страхом потерять того, ради кого научилась молиться и ждать.
Темир же, уловив мой взгляд, подогнал кобылу ближе, склонился на ходу и поцеловал. От каравана отъехали мы далеко, считай, остались наедине, но Ветерку его маневры не понравились. Дернувшись вбок, он заржал.
Приревновал, не иначе.
— Люба ты ему...
Еще бы! Мы с этим здоровяком поладили сразу же – с первого дня. Не то что с его хозяином.
— Ему ли одному? – поддела я.
— А мне как люба! – крикнул Темир весело. – Хоть ветром пой!
И вновь пришпорил кобылу.
Утро выдалось морозным, в воздухе чуялся первый снег. Холодок щипал кожу, но ветер и правда пьянил – пел в ушах свистом так, что хотелось гнать и гнать вперед: куда выведет сердце. К месту, что вскоре станет нашим домом, где-то между степью и Русью.
Но до того нам еще столько предстояло пройти и увидеть… Столько пережить, не растеряв ни себя, ни друг друга, ни произнесенных перед Богом клятв…
Я сильнее стегнула коня, и тот с готовностью показал прыть. Но Темир на своей скаковой, конечно же, догнал. Поравнялся, не сбавляя галопа, посмотрел на меня, разулыбавшись: широко и приветливо, мальчишеской улыбкой, в которую я влюбилась на исходе лета.
Покоя она мне сейчас не принесла. Нет… Для этого придется отъехать от Берке подальше. Но малость все-таки дала: желание запрокинуть голову к хмурому небу.
Подхватить веселье: напиться счастьем в серых глазах и звонким смехом.
Его ли? Своим ли?
Да и какая разница?
Если вместе с нами смеялась и эта степь.
