Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Маман меня ненавидит, отец начал квасить по-черному, а в остальном, все просто прекрасно. Да вот — я хожу в нарядах, от которых даже ты покатилась бы со смеху, а ведь моды никогда не занимали тебя.

Не знаю, дойдет ли когда-нибудь до тебя моя весточка, но искренне надеюсь, что ты выживешь на каторге. Зря ты молчала на суде, валила бы все на Ванечку, как он валил на тебя. Поплакала бы погуще, изобразила бы из себя влюбленную дурочку, которая не ведала, что творит… Да ведь и изображать-то бы не пришлось. А все гонор твой, Аннет, гордость бестолковая. Посмотри, как далеко она тебя завела.

И все-таки я надеюсь, что этот же гонор поможет тебе выдержать все испытания. Ты упрямая и сильная, так что-нибудь, с божьей помощью…

Так вот, моя глупая Аня, если ты все же вернешься в столицу, то знай: я завидую тебе по-черному. Всё бы отдала, чтобы гулять вдоль Фонтанки и лакомиться пирожными от Жоржа. А ведь когда-то этот город казался мне таким пасмурным, негостеприимным…

А еще вот что я тебе оставлю на память о себе: цацки, которыми Ванечка так щедро разбрасывался когда-то. Я их прятала, потому как — ну что еще делать с такой безвкусицей. Ты помнишь, где, и знаешь, как достать.

А подробности писать не стану, потому как моя троюродная внучатая тетушка, или кем она там приходится, обязательно сунет нос в это письмо.

Обнимаю тебя, голубка моя, твоя несчастливая Софья'.

Анна оторопело взирает на завитушечный почерк и задается вопросом: а не спятила взбалмошная девица в своей ссылке? Как, по ее мнению, следует добраться до тайника?

В доме, где когда-то жил Раевский, давно обитают другие люди. Появиться у них на пороге безо всякого приглашения и заявить: не разрешите ли вы мне пошуршать за изразцами в вашем камине?

Она раздраженно запихивает письмо под матрас и велит себе забыть про него.

Но, укладываясь, припоминает содержимое тайника перед самым арестом. Одних перстней штук десять, три ожерелья, браслеты какие-то и что-то там еще… Принести бы все Ермилову, авось и хватит, чтобы оплатить аренду скромной квартирки на целый год. Самостоятельная жизнь ведь так разорительна…

Беспокойно ворочаясь в постели, она яростно костерит Софью на все лады. Это письмо бы сразу по возвращении, тогда, глядишь, первые месяцы в столице не пришлось бы жить впроголодь. А теперь что? Даже в чужой дом не пробраться, не оглядываясь на филеров за спиной. Это ведь даже не кража — просто прийти и тихо забрать свое.

Да черт бы побрал эту Софью с ее искушениями!

Утром Анна не успевает даже чая в мастерской попить — почему-то без Прохорова так и тянет соблюдать заведенные им правила, — как Сема собирает всех на совещание.

Петя расстроен: его ставка не сыграла, в отдел взяли обоих сыщиков, и пятака, и калача. Голубев пребывает в тихой отрешенности, его мысли блуждают вокруг Васьки, и суета вокруг мало его трогает.

В кабинете шефа и вправду новые лица. В любимом углу Анны сидит усатый дядька, изрядно битый годами службы, в новехоньком сюртуке, который еще торчит складками. Он то и дело одергивает рукава, как человек, привыкший к форме и неуютно чувствующий себя в штатском. Это тертый калач, определяет Анна, сразу проникаясь уважением к его выправке и стремлению не выделяться.

А вот и пятак — смазливый светловолосый модник в шелковой рубашке, ярком жилете и визитке, глубоко серого цвета. Особую и острую неприязнь вызывает живая гвоздика в петлице. Он сюда форсить, что ли, пришел?

Этот тип не торопится задвигать себя на задворки, торчит посреди кабинета и, стоит Анне замешкаться, немедленно прикладывается к ее руке.

— Измайлов Михаил Федорович, — торжественно представляется он одной только ей, будто вокруг и нет никого. — Поступил на государственную службу прямиком из присяжных поверенных.

— Адвокат? — она торопливо отнимает руку и тут же приходит к выводу, что ей не нравятся этакие знаки внимания прямо в конторе. Это выглядит нарочитым и неуместным.

— Призван защищать интересы отдела СТО в юридической казуистике, — напыщенно сообщает он.

Анна косится на него опасливо и усаживается поближе к усатому калачу.

— Михаил Федорович, найдите себе место и не мельтешите, — велит ему Архаров. — Рад вам представить и титулярного советника Никона Филаретовича Шлевича, прошу любить и жаловать. Однако все церемонии позже, познакомитесь по мере службы. Из срочного: у меня поручение вам, Юрий Анатольевич. Анна Владимировна выдвинула любопытную теорию, что Верескова села в экипаж к своему знакомому, хирургу, который был завсегдатаем пирушек у Данилевского. Вы вот что, берите Феофана и отправляйтесь к Якову Ивановичу немедля. Он, конечно, еще спит и встретит вас неласково, но вы ему привет от меня передавайте.

— Без Анны Владимировны? — жалобно спрашивает Медников, которого явно пугает перспектива поднимать с постели целого графа.

— Что касается Анны Владимировны — я только что подписал приказ на ее счет, вон еще чернила сохнут… Она вступает в особую должность, я ее с утречка учредил.

Какого еще утречка, если и сейчас самая что ни на есть рань?

— Анна Владимировна отныне технический эксперт по особым поручениям.

— И что это значит? — тут же спрашивает она, поскольку более расплывчатой формулировки и сыскать сложно.

— Прибавку к жалованью, — подмигивает ей Бардасов.

— Скажем, механик с некоторыми полномочиями при расследованиях. Там разберемся, — отмахивается Архаров. — Но, господа сыщики, вы можете не стесняться привлекать Анну Владимировну к разным делам — ее логический ум и любовь к головоломкам сослужат вам верную службу.

Усатый калач Шлевич смотрит на нее внимательно, как филер на объект слежки. А вот пятак Измайлов улыбается так многозначительно, что тянет нагрубить человеку на ровном месте.

— Юрий Анатольевич, вам пора, — сухо напоминает Архаров зазевавшемуся Медникову.

— Так точно, — молодой сыщик резво покидает кабинет.

— И большая прибавка? — шепчет Анна на ухо Бардасову.

— Семь рублей, — шепчет тот в ответ.

Ого!

Но цацки Софьи забрать все-таки надобно, не пропадать же добру попусту.

Анна притихает за усатым Шлевичем и начинает воображать: рискнуть задобрить филера Василия, чтобы он десять минут постоял на стреме? Отправиться на поклон к Архарову и выпросить какую-нибудь бумажку об изъятии? Прийти прямиком в тот самый дом и представиться бывшей владелицей, забывшей за изразцами фамильные ценности?

Ну почему нет учебников на такие запутанные случаи!

Глава 35

У Софьи и Раевского была своеобразная игра: она высмеивала его подарки, а он не сдавался, обещая однажды все-таки приобрести для нее то, в чем она появится в обществе.

«Ванечка, у тебя отвратительный вкус, — поясняла Софья, морща носик, — мне порой кажется, что ты рос в крестьянской избе»…

Это всякий раз выводило его из себя, и он бросался то к самому модному ювелиру, то выписывал колечки из разных парижей.

О том, что Софья складывает все это у Раевского за изразцами, знали все. Ольга изредка тоже прятала там что-то свое, а вот Ванечка тайником никогда не пользовался, считая его ненадежным.

Анна была совершенно уверена, что этот потешный тайник распотрошили при обысках, но, кажется, никто о нем так и не рассказал полиции. Возможно, и Софья, и Раевский оставили бирюльки на тот случай, если невероятный счастливый случай снова приведет их в Петербург.

Эти воспоминания — о временах, когда они все швыряли деньгами и не считали гарнитур в несколько тысяч ценным, — приходится отгонять от себя поганой метлой. Не время для них сейчас и когда-нибудь в будущем.

Разбуженный граф Данилевский никак не может взять толк, что же от него надобно. Он гоняет прислугу, требуя то кофе, то сладкой каши, то ананасов, то холодной тряпки на лоб.

— Хирург, вхожий в мои пирушки?.. Да почем я ведаю, кто есть кто, — бурчит он. — Кабы вы знали, сколько народу вокруг меня трется… Постойте, вот Малевин… Ах нет, он куафюр вроде… Красовский изумительно пускает кровь, но, кажется, так и не доучился на врача… А, разве что Бубнов.