Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— Какой такой Бубнов? — приободряется Медников.

— Да самый обыкновенный! Он долго учился за границей, и там понабрался странных манер. Видано ли дело — являться на званые ужины вовремя! Все-то у него тютелька в тютельку, педанта гамбургского…

— Он хирург?

— Понятия не имею! Вроде как трудится в больнице на Знаменской да неподалеку ведет частную практику. А уж кромсает людей ножом или пиявки ставит — сие мне неведомо. Он ко мне года три назад прилепился, уж не помню, кто его представил… В шарады играет отменно, да пантомимы ему удаются особо, за это и держу при себе.

— Вы говорите о живых картинках? — осмеливается влезть Анна, поскольку ей кажется, что Медников несколько далек от развлечений высшего общества. — И что же, Бубнов умел представать в разных образах?

— Он обращался с гримом ловче, чем мой театральный мастер, — кивает Данилевский и тут же стонет, держась за голову. — Однажды похвалился, что студентом подрабатывал при морге, рисуя лица покойников к похоронам… Бог мой, дамы едва в обмороки не попадали от таких откровений. Его семья, насколько я помню, не обременена излишним состоянием, хоть и приличного роду. Папаша разорился, обхаживая актрисок, я помню этого старого сластолюбца, до самой смерти пускал слюни на красоток.

Медников смотрит на Анну со значением, а потом спрашивает:

— С Вересковой Бубнов был знаком?

— Ну разумеется! — сердится Данилевский. — Или вы думаете, что мои гости дичатся друг друга? Впрочем, Аглая его не жаловала… Этот Бубнов умудрился при ней ляпнуть, что не почитает драматические театры за искусство, мол иное дело — оперы, вот где настоящие таланты подвизаются… Верескова ему такого не простила и все норовила уколоть при случае. А он ничего, терпел.

Медников так и строчит в своем блокнотике, аж уши подергиваются от сыщицкого азарта.

— Больница на Знаменской — это где анатомический театр? — уточняет он.

Анна смотрит на него с новым уважением. Для человека, совсем недавно переехавшего в Петербург, он неплохо начинает осваиваться.

— Да мне-то откуда знать, — Данилевский изможденно перекладывает тряпочку на лбу.

— Он самый, — подтверждает Анна.

Медников наконец достает портрет из ликографа и предъявляет его Данилевскому:

— Похож на Бубнова?

Граф разглядывает рисунок с сомнением.

— Похож-то похож, да не он. Нос иной формы, да брови какие-то другие. Щеки вот пышнее… Бородавки у Бубнова не имеется, и губы потоньше будут.

— Но все же похож, — торжественно заключает Медников.

У пар-экипажа случается заминка.

— Вы как знаете, Анна Владимировна, — горячится Медников, — а вас я на задержание нипочем не возьму.

— Да и не берите, Юрий Анатольевич, — можно подумать, ей хочется присутствовать при подобных невыносимых сценах. Анна помнит, каково это — когда за тобой приходят люди в форме. — Я прекрасно прогуляюсь до конторы пешком, езжайте.

Он с превеликим облегчением уезжает, а Анна, мгновение поколебавшись, сворачивает на Сергиевскую улицу. Она хорошо знает эти тихие места, где добротные особняки отгораживаются от случайных прохожих узорным чугуном.

Слышно, как Василий, совершенно не скрываясь, идет следом — не слишком близко, но и не очень далеко. Она понятия не имеет, что будет делать, просто гуляет, и яркое зимнее солнце серебрит снег яркими искрами.

Здесь тихо, только редкие горничные спешат по поручениям, да вот — неугомонная барыня, вставшая спозаранку, катится на санях, запряженных лошадкой с бубенцами. Анна отходит к тротуару, уступая ей дорогу, ведет рукой по витым перилам.

Она просто еще раз взглянет на дом, что в этом дурного?

Знакомая будка сапожника, кажется, проросла здесь из глубины веков. Возможно, именно вокруг нее когда-то и построился город. Закорючка, на которую Архаров поймал ее в свои сети, все еще намалевана на облезлом деревянном боку будки, видать, мастер поленился закрасить, а может, отложил до Пасхи, когда всяк пытается убрать, обновить и украсить все вокруг. Неужели будет весна?..

Анна смотрит на тайный знак ее любви — то ли птица, а то ли рука сорвалась — и не может поверить, сколько всего произошло с того промозглого дня, когда началась ее новая жизнь.

Она гладит стрелку, приведшую ее к Архарову, и спрашивает себя: можно ли так перемениться? Не слишком ли легко она упала в объятия нового мужчины? Не слишком ли быстро забыла, к чему приводят мечты?

Еще несколько шагов, и вот он — особняк, который снимал когда-то Раевский. Скособоченный снеговик во дворе подтаивает на солнце, неубранные качели свисают с дерева и теряются в сугробе.

Анна подходит близко, к самой ограде — занавески теперь иные, да ставни в иной свет выкрашены, вот и все перемены.

Снег скрипит за спиной — Василий не удержался и решил вмешаться? Да нет, шаги куда легче, куда медленнее.

Обернувшись, она видит мальчишку лет тринадцати в шинельке гимназиста. Под глазом свежий фингал, губа разбухла, шапка сбита на макушку, дикий вихор топорщится кверху.

— Сударыня? — вежливо обращается к ней гимназист. — Вы к нам?

— Это кто ж тебя так разукрасил, дружок? — сочувственно ахает Анна. — Снега приложить бы.

— Да ну, — он независимо дергает плечом. — А кто Ваньке разрешал мне подножку ставить? Мало я его мордой в сугроб сунул! А вот поди ж ты, теперь меня еще и дома вздуют.

— Тебя с уроков выставили? — догадывается она.

— До класса я вообще не добрался, — сообщает он с достоинством, — прям на крыльце и схватились. А потом за ухо — и вон… А чего ж, каникулы с завтрева, авось и заленится учитель ябедничать…

— Можно подумать, что все твои подвиги на лице не размалеваны, — ехидно замечает Анна.

Он вздыхает только, трогает губу, морщится.

— Так вы к маменьке? Она в это время по лавкам променадничает, раньше обеда не ждите.

— Да нет, — Анна делает шаг от ограды. — Просто жила когда-то в этом доме, вот и взгрустнулось.

— Врете все, — бесстрашно заявляет гимназист. — Тут прежде жулик бесчинствовал, маменька каждый день его за дела противоправные благодарит, мол въехали сюда по дешевке…

— Правильно, бесчинствовал жулик, — соглашается Анна. — А я была его невестой.

Гимназист придирчиво ее оглядывает и явно не считает пригодной для ухаживаний. Хмыкает только.

— Эко вас угораздило, — по-взрослому умудренно говорит он, — жуликом охмуриться. И чего дальше-то?

— И ничего, — весело отвечает Анна, потому как все происходящее кажется ей нелепым фарсом, насмешкой над прошлыми прегрешениями. — Клад у меня припрятан в этом доме, вот и не дает мне покоя.

— И опять враки, — уверенно заявляет гимназист. — Я весь дом сверху донизу облазил, нет тут никаких кладов.

— Пусть враки, — не спорит Анна. — Какая уж теперь разница.

— А такая, что покажите, коли есть, — требует он.

— Клад свой показать? А ну как отберешь у меня? Ты вон какой бравый и задиристый, один синяк под глазом вместо медали. Завтра будет сиять почище фонаря.

Он краснеет от ее глупостей. Кажется, прежде ему встречались только приличные взрослые.

— И ничего не отберу, — бурчит возмущенно. — Мне больно любопытно, где вы что припрятали, только я с вас глаз не спущу.

Анна замирает, растерянная. Какое неожиданное и сильное искушение.

— Что ж, будь по-твоему, — решается она.

Он открывает своим ключом — может, прислуга приходящая, может маменьку по лавкам сопровождает. Анна стряхивает снег с обувки, уверенно идет в малый кабинет, не оглядываясь по сторонам. Ни к чему тревожить себя по пустякам.

Здесь теперь классная комната — парта, шкафы с книжками, но камин все еще на своем месте. Давно не топлен, ну да ладно.

Под внимательным взглядом гимназиста Анна нажимает на нижнюю часть узорчатой плитки, точно такой же, как и остальные, не знаешь — не угадаешь, и изразец с тихим щелчком остается в ее ладони. При виде ниши у мальчишки глаза вспыхивает дурным азартом — вот где будут теперь жить все его секреты. Анна запускает руку внутрь и достает довольно объемный плотный мешочек.