СлоноПанк - Коллектив авторов

Мой отец, Теодор Ховаварт, был одним из крупнейших фабрикантов Республики. Ему принадлежало множество фабричных зданий как в столице, так и в других городах. Бывало, по утрам я засматривался в окно на то, как рабочие направляются из своих общежитий в фабричный корпус. Мужчины, женщины, подростки лишь на несколько лет старше меня – все они работали в наших цехах. Среди рабочих наряду с гражданами республики были и тараски, но я, с детства привыкнув к особенностям их внешности, не придавал этому факту большого значения. Из сада, особенно сидя на развилке кипарисовых ветвей, можно было заглядывать в высокие окна, состоящие из маленьких стеклянных квадратиков, изучая многочисленные станки и работающих на них людей. Я видел длинные лианы приводных ремней, свисающие с широких трубчатых валов под потолком, и представлял, какой рёв они издают, когда начинают крутиться вслед за колёсами механизмов. Мужчины, кто в рубашках, кто в аккуратных жилетах, женщины в строгих платьях и шапочках – все они занимались разной работой, и, наблюдая со стороны, я пытался разобраться, в чём заключается роль каждого из них. Я распутывал магическую последовательность превращений, которые происходили с каждой заготовкой, пока она не становилась наконец полноценной деталью одной из удивительных машин, выпускаемых фабрикой моего отца. Конечно, вряд ли в этом здании изготавливались детали для дирижаблей, но мне очень хотелось верить, что сердце летающих кораблей рождается именно здесь, прямо по соседству с моим домом.

В то время как я грезил станками и машинами за границей сада, Оливию интересовало то, что можно было найти внутри. Она то и дело показывала мне новое удивительное насекомое, которое нашлось среди цветов и листьев. И пока я делился с ней моими наблюдениями о фабричной жизни, она методично зарисовывала в блокнот рассмотренный узор на крыльях. Её не очень привлекали машины, но она всегда внимательно выслушивала то, что было важно для меня. С отцом было сложнее. Я мечтал разделить с ним мою страсть к различным механизмам, но когда пытался об этом говорить, то ощущал себя ребёнком, который присваивает взрослые слова. Наверное, таким я и был в глазах отца, ведь, хотя мне было уже двенадцать, отец практически никогда не обсуждал со мной тайны технических процессов, не брал меня в поездки и не водил в цеха. Лишь один раз мне удалось увязаться за ним на фабрику, когда там налаживали пошив нового лётного комбинезона. Мы стояли в светлом швейном цеху, лишённом искр и летящей стружки. Вокруг работали женщины, в основном тараски, и я смог наконец увидеть вживую, как функционируют станки, и даже, пока отец оценивал качество изготовленного образца, прикоснулся пальцами к холодным железным деталям. Этот долгожданный момент многое изменил в моей жизни. Выходя из цеха, я наконец признался отцу (а может, и самому себе), что через два года планирую поступить в Инженерную Академию, встав тем самым в один ряд с величайшими изобретателями, пилотами и строителями городов, окончившими это учебное заведение. Отец отреагировал как всегда спокойно. Слегка улыбнувшись, он сказал, что Инженерная Академия – это отличный выбор, и он будет рад, если мне удастся сдать вступительные экзамены. На этом наш разговор закончился. Я ждал какой-нибудь реакции, ждал, что когда отец, как обычно, зайдёт к нам во время занятий, отметит то, с каким усердием я взялся за изучение языков и наук, но всё оставалось по-старому. До тех пор, пока отец не сообщил, что возьмёт нас с сестрой на открытие Всемирной выставки.

Уже несколько месяцев газеты не переставая расписывали, как идёт подготовка к этому грандиозному мероприятию, причём не совпадали практически ни в чём. Они заявляли разные списки стран участников, шокировали колоссальными цифрами задействованных рабочих и потраченных денег, а также делились секретной информацией о тех чудесах, которые будут среди главных экспонатов. Всё это неимоверно будоражило наше с сестрой воображение. Можно ли описать, как сильно я мечтал побывать там? Я перечитывал заметки, убеждаясь в том, что павильоны возводятся всего в нескольких километрах от моего дома, но не обманывал себя – моя возможность попасть туда целиком зависела от воли отца. Шесть лет назад выставка уже проводилась в столице, но в тот раз мольбы ни к чему не привели, и все мои впечатления о выставке свелись к нескольким гравюрам с видами павильонов. В этот раз всё могло повториться, но, кажется, мои слова про Академию действительно позволили отцу взглянуть на меня по-другому.

Выставка превзошла самые смелые домыслы газетчиков. Едва выйдя из машины, мы оказались посреди огромного людского потока, шелестящего платьями, лоснящегося всеми оттенками шляпок, корсетов, жилетов и сюртуков и звучащего сразу на всех языках мира. Этот поток, поначалу единый, пройдя через центральную арку, разливался по многочисленным аллеям, завихряясь у лотков и павильонов, и неумолимо двигался дальше, к величественному Индустриальному Дворцу, занимающему весь видимый горизонт. Мы не спеша двигались по центральной аллее, не переставая обмениваться впечатлениями. Думаю, я никогда так свободно не общался с отцом. Каждый сантиметр окружающего пространства был наполнен чем-то чудесным: удивительные клумбы окружали вычурные стальные фонари, с которых свисали светящиеся шишки и птицы. Оливия обратила внимание на то, что музыка, звучащая по всей площади, становится громче вблизи фонарей, и я постарался найти ответ, предположив, что в фонари встроено что-то вроде музыкальной шкатулки, которая может воспроизводить звук. Отец, улыбнувшись моей версии, указал на возвышающийся вдалеке павильон в виде дворца Поднебесной Империи, в котором играл целый оркестр. Система звуковых труб разносила их музыку по всей выставке. Павильоны сменяли друг друга, будто мы переворачивали страницы красочной книги: офирская пирамида уступала место средневековому замку, сказочная горная деревушка мирно соседствовала с настоящим калавадским ранчо. Всё это пленяло не только глаза, но и ноздри – почти каждое здание являлось кафе или рестораном, источающим ароматы блюд со всех уголков мира. Видя наш восторг и явное желание остановиться у каждого встреченного чуда, отец мягко обозначил, что сегодня мы посмотрим только часть главного павильона, но, если мы не будем капризничать, то он, скорее всего, сможет привести нас сюда ещё раз.

Окрылённый этой надеждой, я взял Оливию за руку, и мы уверенно зашагали прямо к Индустриальному Дворцу. Я не мог себе представить, что существуют настолько большие здания – ажурная бесконечность из камня, металла и разноцветного стекла в витражных арочных окнах.

– Впечатляет, правда? Его спроектировал мой хороший друг. В самом длинном месте тут почти четыреста метров – самое большое здание в мире, – мне кажется, я никогда не слышал столько гордости в голосе отца.

Внутри дворец поражал ещё больше, чем снаружи: мы оказались не в здании, но в самом настоящем городе, под крышей из стекла и металла. Длинные галереи-улицы были заполнены множеством многоэтажных витрин, оформленных, как фасады зданий, каждая со своим номером и яркой вывеской. Сходство с бульваром усиливали фонарные столбы, чей свет дополнял разноцветные лучи, струящиеся через огромные витражные окна павильона. И, конечно же, деревья. Едва увидев их, Оливия бросилась к ближайшему, чтобы проверить: настоящее ли, я, рискуя вызвать недовольство отца, последовал её примеру. Действительно – настоящий, живой кипарис, не менее высокий, чем деревья из нашего сада, рос прямо из земли посреди паркетного пола здания. Отец подошёл ближе и тихо произнёс:

– Пусть кипарис,

Тёмное дерево скорби,

Станет сегодня светлого праздника древом…

Я узнал строчки из древней поэмы – отец обращался словно к самому себе, смотря на множество возвышающихся посреди дворца деревьев. Только сильно позже я осознал, что обязан детством, проведённым на ветвях кипарисов, любви отца к этим деревьям. Мы двигались вперёд, делая небольшие остановки у самых занимательных экспонатов, но, когда засматривались надолго, как, например, у скелета огромного динозавра, недостающие кости которого были заменены стальными брусками, отец напоминал, что до Галереи Машиностроения ещё далеко. По пути попадались изысканные статуи, артиллерийские орудия, широкие ковры, изображающие исторические сюжеты. Всё окружающее казалось мне каким-то гигантским сказочным хаосом, хотя, когда потом я изучил огромную, больше человеческого роста карту выставки, я осознал, что пространство было поделено по странам, ремёслам и наукам.