…сюда же вклинилось и придавленное человеколюбие – стоит ли пугать аборигенов нараставшей незримостью тела, остатки которого они собирались навсегда упокоить в сухой комковатой земле? Зачем уподобляться высокомерным «святым» наставникам, благословивших их на погребение демона, соблазнявшего их сладкими песнями о согласии всех умеющих рассуждать и безвредности их заблуждений.
Отдайся по-хорошему, а из подземелья я и сам выберусь. Если, конечно, они не начнут распевать на моей могиле частушки.
В тот момент до меня отзвуком донесся спор сопровождавших меня могильщиков:
«…лучше бы он утонул», – выговорил один из них.
«…чем же лучше?» – поинтересовался один из копателей.
«…тем, что не пришлось бы рыть могилу. Сбросили бы в ближайшее болото, и поминай, как звали. А теперь тащи его до ближайшей шахты. Пусть там с ним нижняки разбираются…» [2].
«…ты не прав, дружище. Будь покойник нашей с тобой принадлежности, мы схоронили бы его сразу, как вынесли тело, а мы все-таки имеем дело с пришельцем. С неустановленным чужаком. Мало ли кто его к нам подослал?».
«…То-то и оно. Очень жаль, что всякие приблудные, случайно попавшие на нашу планету чужеземцы, имеют на этом свете больше власти топиться, вешаться, лишаться головы, чем братья-фигуряне».
Я осторожно подмешал в их рассуждения загадку – как они собираются похоронить меня – с помпой или без помпы? А также мимоходом – как далеко находится эта шахта?
Они ответили одновременно, словно решив, что это спрашивает напарник.
– Сбросим его головой вниз и все дела, – после чего с нескрываемым удивлением взглянули друг на друга.
«…так нельзя, – ментально подсказал я. – Лучше сбросим ногами вниз».
Они оба сглотнули и припустились бегом.
Менее всего я мечтал о том, чтобы меня сбросили головой вниз, чтобы там, в шахте, мучиться, переворачиваться… А если в шахте тесно? Долби породу вниз головой, откатывай ушами.
…мне надо было срочно добраться до моего звездохода – разыскать его, восстановить работоспособность, запустить реактор холодной плазмы.
Много что надо было сделать, чтобы поскорее убраться с этой проклятой планеты!
Остановила меня мысль – как ни крути, но их разговор о способе захоронения явственно отдавал реминисценцией этих пресмыкающихся особей диалогу небезызвестного Гамлета с могильщиком, отыскавшим в сырой земле череп бедного Йорика.
Этот довод сразил меня наповал.
Ладно бы фигуриане захватили нашу библиотеку! Перевели тексты, принялись добросовестно изучать то, что смогли перевести, но заниматься дурацкой отсебятиной – тем более сознательно извращать текст – это было слишком.
Это была явь, как было явью само пространство, поросшее низкими колючими кустами, холмами, проселком, по которому они гнали ухающих динозавров, с трудом тащивших телегу с нагруженным на нее трупом.
Поддержал меня старший из могильщиков, припомнивший знаменитое наше изречение: «Бедный Йорик!».
* * *
Возле устья шахты местные могильщики вообще не церемонились.
Развернули телегу ногами вперед, наклонили, подцепили крюками мое неподъемное тело и, поднатужившись, скинули вниз ногами. Я отвесно полетел вниз, пока ствол шахты не отклонился влево, и сумрачное око фигуркурианского неба над головой не скрылось из видимости.
Здесь я затормозил, обрел боевое дыхание, поднатужился и замер.
Накопленной энергии хватило для сканирования пространства. К тому моменту могильщики уже отправились в обратный путь, и я еще долго слышал, как они распевают:
Кто не лежал в своей могиле,
Не знает счастья тот.
Там глубже сон,
И мысли там
Стремятся вдаль – в полет…
Женатый может веселиться,
Свободой платит он.
А нам девчонки не нужны,
Веселья здесь вагон.
После недолгого перерыва они вновь увлеченно затянули:
Есть две страны; одна – Больница,
Другую Кладбищем зовут.
Какая лучше?
Где селится?
В могиле!
Там всегда уют…
Когда пение стихло, я оттаял, начал медленно погружаться в нирвану. Ментальных импульсов хватало, чтобы мысленно пробежаться по горным выработкам – штольни в этом потаенном месте убегали в глубь породы на сотни метров.
Когда-то здесь что-то добывали, потом шахта оказалась заброшенной – видно фигуряне перешли на бензин, а то и до атомных ядрышек добрались. По всему выходило, что именно здесь, по многочисленным штольням и туннелям, следовало искать выход на поверхность.
Потолки в наклонных выработках были низкие, невзрачные, едва заметные, но делать было нечего – придется привыкать. В этот момент в штольне потянуло сквозняком и до меня донеслось: «А ночь уж на носу! А ночь уж на носу…»
…меня взяло сомнение – переждать или рискнуть встретиться с местными подземными жителями? Как их назвали могильщики?
Нижняки?
Черт с ними – пусть будут нижняки.
С другой стороны, я уже столько натерпелся на этой планете умалишенных, перепутавших добро со злом, что безуминкой больше, безуминкой меньше – уже не имело значения. К тому же у меня накопилось множество вопросов.
Пора было проявить свою боевую суть.
* * *
Я приступил к профилактическому осмотру своей ментальной, а также технико-психологической внутренней начинки, работе которой меня обучили в Академии сталкеров. Мысленным лучом прощупал двигательный аппарат, кровеносную систему, состояние внутренних органов, объем и скорость рефлексов, зарядку энергии…
Вот с зарядкой был полный абзац!
Я сидел на нуле – точнее, находился в полуобморочном состоянии. Время от времени в мозгу вспыхивало напоминание, что необходимо зарядиться, иначе придется перейти в спящий режим без всякой надежды на подключение к источнику энергии.
Это было неприемлемое условие, ведь я не мог воспользоваться даже излучением местного светила, так как был упакован в глубокой земной толще, а надежда на гравитацию могла обернуться многомесячным бездельным неподвижным ожиданием.
Между тем голоса приближались.
…они показались в конце штольни – с заступами в руках, бесформенные головы прикрыты нелепыми шапками с длинными ушами. Подпоясанные куртки, а также накидки, были один ко одному с изображениями на картинах Брейгеля старшего.
Вероятно, им понравились его картины, особенно нелепые, зараженные безумием глаза персонажей.
Приближаясь ко мне, нижняки затянули что-то вроде гимна:
В земле могилу заступ рыл,
Кого-то хороня.
И этот звук за упокой
Перерастал в меня.
Бил колокол в моем мозгу,
И в такт гудела тьма.
И мнилось мне в тот скорбный миг,
Что я сошел с ума.
И гроб со скрежетом в душе
Опущен был на дно.
И небо превратилось в звук,
А все живое в слух.
И тишину я уловил
В гробу далеких бездн.
И эхом жизнь отозвалась
Надеждой средь измен.
