Это уже кое-что!..
Это открытие обнажило бездну под ногами, в которую я едва не угодил. Нас в Академии предупреждали – «бойтесь архонтов, беду приносящих!».
Таких наставлений было множество – и все грозящие неисчислимыми бедами при попытке проникнуть в эти незнакомые края. Эти запреты были сродни красным «кирпичам», известными в истории как невозможность проезда.
А вот столкнулся нос к носу и растерялся.
Весь мир, вся доступная нам вселенная, освоенная в пределах ближайшей метагалактики, образованной Млечным Путем, туманностью Андромеды и скоплением Треугольника, также включавшей карликовые галактики, называемых Магеллановыми Облаками – спутниками Млечного Пути; весь этот объем казался вычищенным от остатков древней цивилизации архонтов, пытавшихся сменить вектор развития вселенной «от простого к сложному» – а на деле?
Впрочем, эта заумь мало касалась меня – эта тайна не завораживала. Это было поле деятельности галактических попечителей, но отвернуться теперь, познакомившись с Дон Кихотом, Санчо Пансой, с этим свихнувшимся стариком-бригадиром и его помощником-сочинителем Франсуа, который освоившись в привычном осознании себя стихотворцем, принялся декламировать:
В земле могилу заступ рыл,
Кого-то хороня.
И этот звук за упокой
Перерастал в меня.
В этот момент он внешней стороной своего заступа пристукнул по земле, его товарищи подхватили: «А ночь уж на носу, а ночь уж на носу…»
Меня пробрал ужас – эти обретающие разум как ни в чем не бывало продолжали – «а ночь уж на носу…»
Бил колокол в моем мозгу,
И в такт гудела тьма.
И мнилось мне
В тот скорбный миг,
Что я сошел с ума.
«…а ночь уж на носу, а ночь уж на носу».
И гроб со скрежетом в душе
Проехал не спеша.
И небо обратилось в звук,
А все живое в слух.
И тишину я различил
В гробу далеких бездн —
И эхом жизнь отозвалась
Надеждой сквозь измен.
«…а ночь уж на носу, а ночь уж на носу».
Потом они, взявшись за плечи, принялись отплясывать космический канкан. Франсуа тоже ворвался в строй.
Одна мысль – только одна мысль будоражила меня! – что же ты, такой ученый, продвинутый, познавший, как устроена Вселенная и что в ней в дороже всего, – одним словом, сверхчеловек – сидишь и стесняешься.
Познавший, что есть «один» и что есть «два», что же ты молчишь?!
…что есть «три»? Это три царства – медное, серебряное и золотое.
Тебе даже известно, что это за царства?
Медное царство – суть плоды садов и полей. Серебряное – это книги, в которых собрана мудрость прошлого. Золотое – это смеющиеся дети.
Что минует и что остается?
Чем море дышит?
Что круглее колеса?
Чем наполняются долины?
Где самый широкий мост?
Я задумался о собственной участи. Что ты ждешь, супермен, боевой робот, наследник знаменитой бибрионы и великого хранителя. Что сидишь, огрустелый, стеснительный, и умножаешь скорбь…
Я поднялся и занял свое место в строю. Попал как раз на два притопа, три прихлопа.
«…а ночь уж на носу», – два притопа; «а ночь уж на носу» – три прихлопа.
Стихи местного рифмоплета чем-то напоминали сочинения какого-то древнего земного поэта, предположительно из средневековой Франции. Я поинтересовался у старого рептилоида – не слыхал ли он о таком заморском поэте, которого тоже звали Франсуа.
Франсуа Виньон…
Тот ответил, не задумываясь.
– Мне как-то попадалась такая книжка.
Я остолбенел.
– Как попадалась?.. Может, тебе приходилось встречаться с фигуркарием, называющим себя Дон Кихотом? Этот благородный рыцарь совершал подвиги в честь незабвенной Марыськи.
Жан-бригадир задумался, потом признался.
– Нет, не припоминаю.
Ко мне подбежал молодой парнишка, подергал за рукав.
– Я слышал эту историю насчет Дон Кихота, неутомимого покорителя пространства, отправившегося в долгий путь ради искоренения всякого рода несправедливостей. Пока рыцарь Печального образа совершал подвиги, вышло так, что Марыська вышла замуж за Хуана Анатольевича. Теперь они живут в пределах священного кольца, общаются с высшими, а это ого-го!
Я попросил парнишку поделиться сведениями – кто такие высшие, где они обитают и можно ли мне до них добраться.
К моему удивлению, могильщики замолчали, порасхватали свои заступы и, торопясь, бросились вниз по туннелю.
Франсуа туда же…
Я догадался, что сморозил глупость и крикнул вслед толпе.
– Стойте! Я больше не буду спрашивать. Мне дела нет до высших!
Еще большее изумление вызвала готовность фигуркариев вернуться. Они построились, приблизились и, как ни в чем не бывало, сгрудились вокруг меня.
Сложили заступы, уставились в ожидании рассказа то ли о Дон Кихоте, то ли о Франсуа Виньоне, жившим во времена самого добродетельного и благонравного короля Людовика XI.
Этот вопрос я должен был решить самостоятельно.
Я признался.
– Тоскую я… Никто не может мне помочь… Могилки тоже нет.
Могильщики придвинулись поближе и горячо пообещали.
– Мы поможем! У нас есть заступы, головы на плечах. Мы сообразительные.
Я рискнул.
– Где-то затерялся мой дружок-ковчег, звездопроходец и звездоступ, на котором я путешествовал по темным водам, омывающим вашу планету.
Я показал на тележку, на которой могильщики возили свой скарб.
Аборигены опечалились.
– Нет, великан, мы ни о каком таком ковчеге слыхом не слыхивали.
Вдруг один из могильщиков встрепенулся.
– Был один ковчег, но это когда было. С книжками… Его наши предки обнаружили и приземлили на Фигуркарии. Там было очень много книг… Куда этот звездник направлялся? Кто его ждал во тьме космической, нам не рассказывали, только все время напоминали – чужак нам вражина, но лучше знать врага, чем не знать. А так больше ничего.
Я вздохнул.
– Может, Дон Кихот что-нибудь и слышал. Он уже который год всяких злыдней побивает, землю от нечисти очищает. Он, может, что и знает.
Потом поинтересовался.
– А что, у вас на Фигуркарии тоже злыдни есть?
– Где их нет, – вздохнул Жан-бригадир. – Нас некоторым книжкам обучали, что б умели различать. Как иначе – надо ведать, где злыдень, который во все нос сует, а где честный поселянин, поклоняющийся светлым, почитающий высших, которому недосуг нос в чужие дела совать.
– Может, у вас и Дон Кихот есть? Как мне до него добраться? Вдруг ему помощь нужна?
– Ну, под землей ты его не отыщешь, – объяснил Франсуа. – Надо на поверхность выбираться.
– Как отсюда выберешься, да еще с камнем на шее, – вздохнул старый, благородного вида рептилоид.
– А вы заройте камень, – предложил я.
– Как же его зароешь, если ты и есть камень.
– А если я создам другой камень?
– Тогда, конечно. Зарыть недолго, – согласился Жан, потом погрозил мне указательным пальцем. – Все вы, чужаки, так и стараетесь местных объегорить.
Я обиделся.
– Можете не зарывать. Присыпьте только земелькой, он сам провалится.
– А не врешь? – заинтересовался молоденький Франсуа.
– Не вру, – горячо признался я. – Смотрите.
Я щелкнул пальцами, и в туннеле возник прежний мой валун. Камень медленно погрузился в почву.
