ИИ: Кривая линза - Думлер Макс

Андреас вернулся со смены в шесть, и по тому, как он вошёл, Моника поняла: день дался ему не легче. Из-под куртки он извлёк непозволительную роскошь — живую розу в горшке размером с кулак, списанную с фермы за «нетоварный вид»: один лепесток у неё рос вопреки всем стандартам, поперёк бутона, упрямо и вбок. «Начальник цеха хотел в компост, — сообщил Андреас, устраивая горшок на подоконнике. — А я подумал: у нас в семье как раз намечается специалист по невозможному. Пусть учится у старших». Дефект оказался не в бутоне, а в самой породе: каждый новый цветок этого куста раскрывался с тем же упрямым лепестком поперёк. Роза простояла на том подоконнике ещё четверть века — Моника пересаживала её трижды и выпрямлять ничего не пыталась, — но это уже совсем другая история.

Моника помнила финальное собеседование до последней мелочи — оно снилось ей потом неделями. Их принимали в берлинском офисе МКА, в комнате без окон, где напротив двух стульев сидели пятеро: генетик, психолог, врач, юрист и немолодая женщина без таблички, которая за всё время не задала ни одного вопроса и не отвела от Моники глаз. Спрашивал в основном психолог — мягкий человек с усталым лицом, задававший чудовищные вопросы тоном официанта, уточняющего заказ.

— Фрау Вебер, — сказал он в середине беседы, — я обязан спросить прямо. Вы понимаете, что ваш ребёнок родится через семьдесят с лишним лет? Что его вырастит машина? Что он никогда не узнает вашего прикосновения, а вы не узнаете, каким он вырос, — потому что вас к тому времени не будет? Многие пары на этом месте отвечают «да» слишком быстро. Не торопитесь.

Моника не спешила с ответом. Она молчала так долго, что Андреас начал искать её руку, и заговорила, только найдя слова до конца:

— У моей бабушки в альбоме есть фотография её прадеда. Он уехал из Швабии в Америку в тысяча восемьсот девяностых, в трюме, навсегда. Его мать собирала ему сундук и знала, что прощается насовсем: ни писем он писать не умел, ни денег на обратный билет не будет. Я в детстве спрашивала бабушку: как она могла его отпустить? А бабушка сказала: она его не отпускала. Она его отправляла. Это разные вещи, герр доктор. Отпускают — от себя. Отправляют — к чему-то. — Моника положила свободную руку на живот, где толкался её первый, земной, сын. — Я не отпускаю этого ребёнка. Я отправляю его к целой планете. И я согласна никогда не узнать, каким он вырос, если взамен он вырастет — там, где небу нет конца.

Психолог что-то пометил, а женщина без таблички впервые с начала разговора опустила глаза.

Спрашивали и другие. Генетик — сухо и по делу: понимают ли они, что геном эмбриона будет отредактирован под чужое солнце и чужие белки, что их сын в буквальном смысле будет приспособлен к миру, в котором его родители не прожили бы и года без адаптации? Андреас ответил, что техник вертикальных ферм всю жизнь прививает земные растения к небу, на которое они не рассчитывали, и ни разу не слышал от яблони упрёка. Юрист зачитал самый холодный документ из всех — отказ от родительских прав в пользу управляющего интеллекта миссии, пункт за пунктом, включая тот, от которого у Моники свело горло: «стороны осознают, что обратная связь с ребёнком технически невозможна». Подписали оба, не сговариваясь, одной ручкой — Андреас потом незаметно убрал её в карман, и ручка эта по сей день лежала дома в ящике с документами, как лежат в семьях крестильные свечи.

Теперь, за двенадцать часов до объявления, всё это казалось Монике одновременно самым правильным и самым безумным поступком её жизни, и два эти чувства сменяли друг друга примерно каждые полчаса. К вечеру собрались самые близкие — родители Андреаса, сестра Моники с мужем, двое друзей со студенческих времён: все делали вид, что зашли случайно, и все принесли что-нибудь к столу, как на праздник, в который боятся поверить вслух.

В восемь по центральному каналу началась трансляция из Женевы, и на два часа планета сделала то, чего не делала со времён первой лунной базы, — села к экранам вся сразу. Потом напишут, что церемонию смотрели одновременно одиннадцать миллиардов человек: в квартирах-капсулах Лагоса и Мумбаи, в надводных кварталах Джакарты, на полярных станциях и в лунных куполах. Ведущий — тот самый, что двадцать лет вёл лунные старты, поседевший на глазах у трёх поколений, — говорил о новой странице в истории вида и не торопился. Списки шли по алфавиту стран, парами, с фотографиями, и каждая пара на экране где-то там, в своём городе, в эту секунду кричала, плакала или молчала, не веря.

— …Аргентина: Диего и Валентина Моралес… Бразилия: Алонсо и Мария Лопес…

— Сейчас Германия, — сказала сестра Моники и взяла её за руку с такой силой, будто это она ждала приговора.

— …Германия, — ведущий сделал паузу, показавшуюся Веберам геологической эпохой, — Андреас и Моника Веберы, Берлин.

Дальше Андреас уже не слышал. Он вскочил с дивана, подхватил жену на руки — осторожно, но всё-таки подхватил, за что немедленно получил пять испуганных окриков от всей родни разом, — и закружил её по тесной гостиной.

— Милая, наш сын станет одним из первопроходцев на Аква-Нове!

Большие карие глаза Моники наполнились слезами, и вместе со слезами разом всплыло всё, что она так старательно прятала поглубже эти месяцы, — видимо, до конца не веря в победу.

— Ох… Кажется, я только сейчас осознала, насколько это серьёзно, — сказала она, когда он поставил её на пол. — А если планета окажется непригодной? Если искусственный интеллект не справится с воспитанием? Боже, да как вообще можно быть уверенными, что корабль долетит — десятки лет пути, Андреас, десятки лет!

Он осторожно убрал пальцем слезу с её щеки — жест, который она любила больше всех его слов.

— Дорогая, над проектом работают лучшие умы человечества, а ключевые технологии годами испытывались здесь, на Земле. Мы впервые стоим на пороге настоящей экспансии в космос, и нашему ребёнку суждено вписать своё имя в эту историю. О чём ещё могут мечтать родители?

Не все в тот вечер поздравляли одинаково. Сосед Клаус, инженер водоочистки и человек прямой, как его трубы, дождался паузы между тостами и сказал то, что думала, наверное, немалая часть планеты: «Вы славные ребята, и я за вас рад. Но объясни мне, Андреас, как отец отцу: триллионы — на корабль для нерождённых, когда у меня на станции фильтры старше меня? Эти твои архангелы — сволочи, спору нет. Но вопросы они задают правильные». Стало тихо; Андреас долго вертел в руках стакан. «Знаешь, Клаус, — сказал он наконец, — мой дед всю жизнь чинил крышу и так и не съездил к морю: всё было не время. Крыша, кстати, всё равно текла. Я не знаю, как правильно делить деньги планеты. Я знаю одно: если человечество каждый раз будет ждать, пока починит все фильтры, оно не выйдет даже из подъезда». Клаус подумал, крякнул и поднял стакан: «За подъезд». Выпили все, и спор на этом кончился — в тот вечер миру ещё хватало доброты на оба ответа сразу.

Моника слабо улыбнулась и хотела было спросить, откуда у него такая уверенность, что это будет именно мальчик, — но одновременный звонок в дверь и на оба смартфона заставил всех рассмеяться: на пороге уже шумели соседи и опоздавшие друзья, кто-то нёс самодельный плакат «ВЕБЕРЫ ЛЕТЯТ К ЗВЁСДАМ» с ошибкой в слове «звёздам», и вечеринка, которой никто не планировал, продолжалась до глубокой ночи.

Моника ушла с неё первой — ей теперь полагалось уставать. Она стояла в тёмной спальне у окна, смотрела на серую гряду башен, светившуюся окнами до горизонта, и держала обе ладони на животе.

— Слышишь, — сказала она тихо, непонятно кому из двоих своих сыновей — тому, что толкался под сердцем, или тому, что существовал пока лишь строчкой в женевских списках. — У тебя будет брат. Вы никогда не встретитесь, и это самое странное, что я знаю о нашей семье. Но вы будете. Оба. Уже есть.

За окном над башнями, между низких облаков, поднималась Луна — обычная, будничная, в оспинах старых куполов. Где-то там, на её обратной стороне, стоял на стапелях корабль, которому предстояло увезти половину её материнства на двенадцать световых лет. Моника смотрела на Луну, пока не замёрзла, и, уже засыпая, поймала себя на мысли, от которой стало не страшно, а торжественно и тихо: она только что пообещала своих детей двум разным мирам.