Манфред: исповедь пришельца - Лер Томас

По возвращении Мы, видимо, еще раз доведем до сведения Внешнего совета проблему с окном. Поскольку вначале Мы можем наблюдать Наше средство передвижения, рабочую лошадку, то есть в данном случае единственного и безмозглого Манфреда, только в узкий глазок, у Нас нет доступа к его воспоминаниям и Мы не располагаем надежными и исчерпывающими выводами обо всех его способностях и гипотетических скрытых талантах. Требуется время, дополнительные долгие дни или даже недели, пока Мы в достаточной мере не обследуем Наше транспортное средство, наблюдая за его жизнью и позволяя ему ощущать Наше присутствие лишь как мягкое, но постоянное давление в затылке, которое он может принять за новую, удивительную и все более явную активность своего Сверх-Я или вдруг проснувшейся совести, побуждающих его что-то сделать со своей беспечной и зряшной жизнью. Окно же с его пренеприятной прозрачностью в обоих направлениях тут же дало бы Нам четкую картину и прояснило, представляет ли Наше средство передвижения опасность само по себе, или его можно лишь побудить доставить Нас к настоящему источнику тревожного сигнала. И все же, если такому Манфреду или ему подобным доводится оглянуться на Нас, Цорргха, или встретиться с Нами взглядом, это, как правило, повергает в такой ужасный шок, что может последовать бурная реакция, от хронического безумия до немедленного суицида. Полупроницаемое окно, достаточно большое зеркало, позволяющее просмотр лишь с одной стороны, по-прежнему кажется Нам одной из самых насущных технических проблем современной астрозоологии, каковой Мы профессионально занимаемся. Достойными сожаления представляются Нам также слишком узкие рамки наблюдения и уроков верховой езды, как Мы обычно любим называть фазы остроумного использования человеков с тех восхитительных времен, когда сами участвовали в охоте на лис и скачках. Уже через несколько миль верховой прогулки Манфред, как и все прочие средства передвижения, так изнемогает от Нашего невидимого, без четких границ, пребывания во внутреннем седле, что его приходится щадить днями (в течение которых он чаще всего бездумно несется неизвестно куда, как лошадь, которую что-то спугнуло из манежа), в то время как Мы тоже, только наоборот, из-за чудовищного сжатия Нашего облика, умственной активности и возможностей выразить себя возвращаемся домой совершенно разбитыми и вымотанными или обрушиваемся во тьму провизорного небытия, подобно наезднику, который, вылетев из седла, падает в нескончаемую пропасть и быстро теряет сознание.

Разумеется, Мы знаем – впрочем, чисто абстрактно, – что в эти заполненные тьмой паузы Нам вновь даются высшие блага. Мы (предположительно) возвращаемся к Нашим коллегам по астрозоологическому факультету, вновь встречаемся с друзьями и возлюбленными, прогуливаемся в садах Красшгатхора, которые в земной ограниченности Манфредова подсознания представляются Нам лишь загадочным пустым понятием, означающим какую-то райскую область, – но знаем также, что Нас необходимо лишать почти всех воспоминаний о Нашей настоящей жизни, Нашем истинном облике, о том, как выглядят Наши собратья по виду, Наш город, Наша страна и планета, чтобы в тюремной камере куриного мозга ездового животного Мы за считаные дни не потеряли рассудок от тоски и чувственного желания. Но может случиться, что в ходе исследований Манфред однажды увидит Нас, и тогда в мерцании его цепенеющего взора Мы как минимум на секунду сможем угадать очертания Нашего истинного облика.

Мы должны рассказать о второй встрече, пробудившей Наш интерес, поскольку она достаточно сильно поразила в равной степени и Манфреда, и Нас. Он-то заметил высокую женщину с длинными, темными волосами, по меркам одноголовых, двуруких и двуногих человеков, видимо, красавицу, даму с высоким лбом, большими миндалевидными глазами, тонким длинным носом, восхитительным маленьким ртом и выразительным подбородком, знакомую, бывшую одноклассницу и сокурсницу, прежнюю подругу, а возможно, и кратковременную возлюбленную Сабину (с каждым новым воспоминанием пульс его ускорялся на десять ударов, так что вскоре он стоял перед ней живым метрономом, выставленным на темп «аллегро»), и она, держа в руке плетеную корзину, несколько сумбурно заполненную книгами, цветами и овощами, к его огромному удивлению (плюс еще десять ударов), поздоровалась с ним радостно и открыто. Мы же в прискорбно маленький глазок увидели Аду Лавлейс, вылитую леди Августу Аду Байрон Кинг, графиню Лавлейс, словно она прыгнула через обруч в будущее более чем на сто восемьдесят лет, в полном расцвете своих тридцати! Просто затейливые, с цветочным узором буфы любимого бело-розового наряда сменила на строгую современную одежду для весенней поры: полусапожки, длинные узкие брюки и синий пуловер, будто леди собралась на верховую прогулку.

Пока Манфред, все еще в сильном возбуждении, искал темы для разговора, чтобы не дать Сабине уйти, Наши воспоминания устремились в исторические дали, к лондонским усадьбам и на сырые зеленые поля Киркби-Мэллори. Поразительное сходство этих женщин буквально затягивало Нас обратно в Англию времен Нашей тогдашней миссии – с бурно развивающейся промышленностью, пожирающую уголь и чадящую, – словно леди Лавлейс, прыгнув в туннель времени, не закрыла его за собой как следует (что, вообще-то, может случиться только с кем-то из Наших). Но Нам следовало цепляться за настоящее, чтобы ничего не упустить в этом неравном разговоре (покрасневший, заикающийся Манфред – с прохладцей и сочувствием улыбающаяся Сабина). Разговор крутился вокруг общих знакомых, некоего Рональда, за которого Сабина успела выйти замуж, некоего Акселя, которому Манфред что-то задолжал, а тот пропал, исчез, как сквозь землю провалился.

–Я… было бы здорово, если… если бы мы снова не потеряли друг друга из виду, – выдавил из себя Манфред, будто вес взял.

Сейчас она чаще бывает в городе, потому что ходит на языковые курсы, разговорный французский, объяснила Сабина и поинтересовалась, помнит ли еще Манфред, что когда-то они собирались вместе записаться на такие курсы. Сильно взволнованное средство передвижения, лохматое ездовое животное для Нашего интеллекта лишь энергично кивнуло, и, прежде чем успело найти в словах Сабины какой-нибудь крючок, скобу, ручку, за которые ее можно было бы удержать, чтобы и дальше наслаждаться великолепием ее облика и неожиданным дружелюбием, с коим она к нему отнеслась, его знакомая попрощалась, удивительно долго не выпуская его руку из своей большой, но узкой белой ладони.

Несмотря на постоянное напряжение, вызванное растревоженной памятью, от Нас не укрылись две существенные детали этой случайной встречи. Во-первых, в удивительно неоднородно укомплектованной корзинке Сабины поражали книги: это были не учебные материалы по французскому языку, а солидные на вид пособия по квантовой технологии (одной из ранних систем паровых машин двадцать первого века, сравнимой с ткацкими станками времен Ады, которые управлялись перфокартами). Во-вторых, Нас озадачила одна психологическая деталь, хотя ответственность за нее лежит на Нас самих: небольшие положительные перемены, произведенные Нами за это время во внешнем облике и поведении Манфреда, отчетливо запечатлелись в сознании Сабины. В том, как энергично она распрощалась, чувствовались (возможно, даже Манфредом) нерешительность, легкое колебание, проблеск некой симпатии, связанной, может быть, с прежними общими переживаниями. Там и нужно будет искать, там и образуется щель, которую Мы уже очень скоро будем иметь удовольствие расширить.

Объездка с Нами на шее или, лучше сказать, в тесной черепушке так изнуряет Манфреда, что по завершении нужно позволить ему отдохнуть, то есть поспать или вольно побегать трусцой по жуткой прерии родного города, ну а Мы в это время вновь предаемся праздности. Если фаза покоя затягивается, Мы даже вправе креативно вздремнуть или начать погружаться в размышления о числовых или философских проблемах, которые никак не втискиваются в клетку мозга человеков. Не возбраняются и сентиментальные наблюдения, для того чтобы выявлять особенности разных миссий и конгруэнции между ними, как, например, вызванное поразительным сходством двух женщин, полное меланхолии воспоминание об Аде Лавлейс, центральной фигуре одного из самых увлекательных, но и самых трагических Наших дел.