Восприятие: нет, 50 единиц
Дух: нет, 50 единиц
Навыки:
«рыбацкое чутье» (2 ранг) — 10 уровень (10/10)
Состояния:
Равновесие (6,31) — 6 уровень
Улучшение просвещения (0,5) — 0 уровень
В бредовом состоянии я пребывал два дня. Большую часть времени при этом спал мертвым сном, не видя сновидений и не сразу вспоминая, где я, когда приходилось открывать глаза. Иногда случались кратковременные периоды горячечной активности. Я мог вскочить, есть, пить, рваться заниматься какой-либо деятельностью. Но затем будто рубильник опускали, и снова отрубался.
Лишь вечером третьего дня, продрав глаза в очередной раз, я ощутил себя не растекшейся на берегу медузой и не трупом, к которому подвели электрические провода и смеются, глядя, как неистово он корчится.
Не скажу, что здоровье вернулось, но болезнь определенно отступила, оставив после слабость, которая воспринималась почти с радостью.
Это — приятная слабость. Слабость организма, твердо вставшего на путь восстановления и настойчиво намекающего, чтобы ему не мешали неуместной активностью.
В подвале был единственный постоянный источник освещения — слуховое оконце, располагавшееся почти на уровне земли. На ночь мы прикрывали его плотной циновкой, сплетенной Бякой из стеблей черемши. Из-за этого в помещении ощущался резкий запах этого растения. Не сказать, что чесночный, но близкий к нему.
Окошко прикрыто. Я прекрасно вижу грубую ставню. А ведь видеть не должен, ведь в это время суток тьма в подполе стоит столь монолитная, что ее можно ножом на куски нарезать. Развеять ее может только клетка со светляками, но сияние от нее холодное и слабое, совсем не похожее на такое освещение.
Повернувшись, увидел причину необычной иллюминации. На сосновом чурбаке стояла глиняная плошка, заполненная маслом или другим горючим веществом. На фитиле, приподнятом над поверхностью, вытягивается язычок огня. Света он дает немного, но помещение небольшое, этого достаточно, чтобы разогнать мрак по углам.
Бяка, склонившись, протянул мне кружку:
— Пей, Гед. Все пей. Не разливай, как в прошлый раз. Это стоит целых пятнадцать квадратиков.
— Пятнадцать квадратиков? — нахмурился я. — Это должно быть золотом, но оно почему-то воняет навозом.
— Это не из навоза делается. Это особые специи, корни и цветы. Это Балесса для тебя заваривает. Ты должен выпить все.
На вкус зелье оказалось ничуть не лучше, чем на запах. Но пятнадцать квадратиков — это мощный аргумент. Морщился я, конечно, сильно, но добил до последней капли, после чего взмолился:
— Воды нет? Запить?
— Воду Балесса сказала после зелья не давать. Хочешь солониной зажевать?
— Да я эту гадость твоими ушами зажевать готов!
— Как же это хорошо! — обрадовался Бяка. — Ты хочешь есть. Когда умирают, есть не хотят. Значит, ты не умрешь. Я рад.
— А уж как я рад… Что со мной случилось? Что за болезнь? — спросил я, уже чавкая с такой жадностью, будто ни разу в жизни еду не видел.
— В реке очень холодная вода. Ты очень слабый, тебе нельзя мерзнуть. Балесса говорит, что, когда слабый мерзнет, в нем открывают невидимые двери для злых сил. Наверное, они с демонами пришли, когда было нашествие. И так и остались у нас. А некоторые говорили, что ты мор с собой принес. Боялись к тебе подходить. Но ты не покрылся язвами, и все успокоились.
— Я тут что, третий день валяюсь?
— Да. Третий.
— Плохо. Откуда у тебя столько квадратиков?
— Когда я понял, что ты сильно заболел, я рыбу отдал Мегере, а все мозги и печень продал. Квадратики на лекарства, а рыба в счет будущих дней. Я боялся, что нас выгонят назад в сарай. В сарае слишком холодно и сыро при дожде, тебе туда нельзя.
— Спасибо, Бяка, ты все сделал правильно. Сколько корзин вышло?
— Семь. Мы еще четыре дня можем ничего не сдавать. Наверное.
— Почему «наверное»?
— Я плохо очень считать умею, — потупился Бяка.
— Это исправимо, я тебя научу.
— Правда? Это будет хорошо. Тех, кто умеет считать, трудно обманывать. Они сами все жулики.
— Насчет жуликов не обобщай. Но ты сосчитал все правильно, значит, у нас есть еще четыре дня в запасе.
— Может, даже больше. Раз ты пришел в себя, тебя можно оставлять одного. Теперь ты себе в бреду не навредишь. А я буду работать.
— Опять черемша? Ты забыл, что ли? Мы же победители, а победители не занимаются черемшой.
— Нет, не черемша. Рогоцвет пошел, сейчас все на нем работают, даже шахтеры, — сказал Бяка так буднично, будто я обязан понимать, о чем речь.
Но я, естественно, вообще ничего не понял, о чем и сообщил:
— Какой рогоцвет? Ты о чем сейчас?
— Разве не знаешь?! — изумился Бяка. — А, ну да, ты ведь недавно тут. На левом берегу Черноводки растет много рогоцвета. В конце весны он зацветает. Несколько дней цветет, а потом все, нет цветов. Цветы — дорогая специя. Это почти самое дорогое, что тут можно добывать легко. Их ведь обрывать любой сможет. Пока он цветет, все работы прекращаются. Даже в шахту никто не ходит, все на рогоцвете. Даже патрульные рвут рогоцвет. Эш бы тоже его рвал, но кому-то ведь надо здесь оставаться. Пусто здесь сейчас, нет почти людей. Все на левом берегу. Вот и я там буду рвать рогоцвет. Никто не прикажет нам ловить рыбу. Рыба может подождать, а рогоцвет не ждет. Припасы есть, фактория не будет голодать.
— Вот теперь понятно. Сезонная работа, значит. Я не уверен, что завтра смогу что-то собирать.
— Тебе и не надо. Тебе лежать надо. Вон у тебя глаза сами закрываются. Спи, тебе надо много спать.
⠀⠀
Проснулся я уже поздним утром. Плошка с маслом не горела, но пробивавшееся через отверстия в циновке солнце давало знать, что рассвет остался далеко в прошлом.
От вчерашней слабости, не дававшей руку поднять над головой, остались лишь отголоски. Но их хватило, чтобы я осознал — подвиги сегодня мне противопоказаны.
Пошарил в мешочке, подвешенном к потолку. Простейший способ сберечь припасы от вездесущих мышей. Черствый хлеб, жареная рыбешка да завернутый в лист лопуха кусок опостылевшей каши. Но даже ее я умял с превеликим удовольствием.
Не оставив ни крошки съестного, решил, что валяться и дальше в пыльном подвале — скверная идея. Погода на улице прекрасная, надо выйти развеяться. Заодно и сделаю блесну взамен утраченной. Или даже парочку. Остатков пластин хватит на несколько штук, если не гнаться за большими размерами.
А я, разумеется, не гнался. Чем больше приманка, тем крупнее хищницы на нее кидаются. Та кайта, которая отправила меня на «больничный», соблазнилась вовсе не на мелкую блесну. Она атаковала свою младшую родственницу, пока я тащил ее к берегу. На мелкий кусочек металла такой «крокодил» бросаться не должен. Ему это на один зуб, больше сил потратит, чем энергии получит.
Первоначально планировал устроиться на любимом месте, которое располагалось на стене. Но, выбравшись на улицу, чуть не зашатался под ударом солнечных лучей. Идеальный денек намечается, без прохлады и без жары. Ноги ходят, голова не кружится, так зачем мне сидеть здесь, среди тесно настроенных домишек фактории? Тут обстановка не очень, тут вместо запаха весны нос раздражает гарь из печных труб, а то и что-то похуже, если ветерок задувает со стороны уборной.
Неспешно спустился по тропе до косы, обнаружив здесь заметные изменения. Сети в рыбацком сарае сохнут в полном составе. Никогда столько за один раз не видел. Дело в том, что некоторые полагается ставить ночью, другие утром, третьи в полдень. Не понимаю эту систему, просто не раз наблюдал процесс, подметив закономерности.
Лодок не видать. При мне использовали лишь одну, малую. Вторая, большая, вечно лежала на суше кверху днищем. Даже сейчас видно след волочения этой посудины к воде.
