Шенна - О&#39

– Есть у меня такая на примете, – сказал Кормак. – Вид у нее скверный, это ты точно подметил. Это ведь я выбил ей глаз и оставил такую отметину.

– Ты? – спросил Диармад.

– Вот именно что я. И сейчас расскажу тебе, как это было.

Было это, кажется мне, лет десять назад. Я как раз из Корка домой возвращался. Время стояло глухое, ночное, и проходил я поблизости от Сидоявленского моста. Я знал, что место это считают зачарованным^[33], но ни страха, ни опасений на этот счет у меня не было. Я вообще не боюсь ничего такого, какой бы ни был на дворе час ночи, если занят я своим делом. Не могут духи тронуть того, кто при исполнении и сам с ними никак не связан, ни прямо, ни косвенно. Но когда человек по собственной воле, из чистого безрассудства идет в зачарованное место в неподходящее время, неудивительно, что ему всякое может привидеться. Так или иначе, краем глаза я, представь себе, заметил женщину, севшую на оглоблю с той стороны телеги, спиной ко мне. Как только я ее увидел, на меня прямо дурнота накатила, потому что место это пользовалось плохой славой. Но, что бы там ни накатило, длилось оно недолго. Скоро я ощутил что-то навроде человечьей руки, которая лезла мне за пазуху, – туда, где я держал несколько пенсов. И только почувствовал я ее, как сразу понял, что рука эта – живого смертного, и ухватил ее. Жилистая и сильная то рука была, с мощным развитым предплечьем. Она попыталась вырваться, но, скажу тебе, я сжимал и сжимал ее все сильней, и чем крепче мне удавалось ее сжимать, тем быстрее силы и бодрость духа возвращались ко мне. Уразумев, что вырываться бесполезно, женщина та затихла, однако лица ко мне не повернула. Когда она присмирела, пока я пытался прикинуть, кто же она такая, хватка моя мимовольно ослабла, рука соскользнула и женщина спрыгнула с телеги. Как раз когда она прыгала, одежда ее зацепилась за крюк или что-то вроде, и женщина опрокинулась. Как только она слетела на дорогу, ноги ее не удержали, а голова попала под колесо. Вот тут я и впрямь едва не лишился чувств. «Да у нее голова надвое раскололась!» – сказал я себе. Я тотчас же остановил лошадей. Тогда я был уверен, что женщина мертва, и всему, что произошло, кроме Бога у меня свидетелей не было. Я спрыгнул с телеги, и, пока обходил лошадь, женщина вскочила и кинулась через забор в рощу у дороги. «Ну, – сказал я себе, – хвала Царю Славы, вечная ему благодарность, – кто бы ты ни была, ты еще можешь выделывать такие штуки!»

Я поехал к мосту и остановился у придорожного трактира. С первыми проблесками дневного света отправился к тому месту, где видел, как она прыгала через ограду. На дороге растеклась лужа крови там, где она ударилась, и широкий кровавый след шел по земле до самой изгороди, а затем и по самой изгороди, через которую она перескочила. Я направился за ней по кровавому следу через рощу на северо-восток и дальше, через поле, что было за рощей, покуда не набрел на маленький домик – убогую, невзрачную хижину в северо-восточном углу поля. Кровавый след тянулся по земле до самой двери. Я нажал рукой на засов, и дверь отворилась. Я вошел. Напротив очага увидал я женщину, которая сидела на скамеечке и раскачивалась туда-сюда, будто в большом горе, рыдая и всхлипывая.

«Мир вашему дому», – сказал я.

Она вскочила и повернула ко мне лицо. Голова ее была замотана тряпкой – вся, кроме одного глаза, и глаз этот совсем заплыл. Она бросилась передо мною на колени.

«Спасением своей грешной души заклинаю тебя, Кормак! – вскричала женщина. – Не выдавай меня закону в этот раз! У меня там мать. Без ума, без рассудка, без зрения, без чувств, уж два года и пять месяцев сравняется в эту субботу, как она лежит. Если теперь меня схватят, она умрет от голода. Рядом не будет никого, чтоб позвать к ней священника или брата-монаха, и даже протянуть питья! Заклинаю тебя вечной любовью Иисуса Христа в небесах и Девы Марии и душой моей собственной матери, не забирай меня от этого несчастного создания!»

«Несчастное создание» было верным поименованием для этой старушки. Да и саму молодую женщину вполне справедливо можно было б назвать еще одним несчастным созданием – после того, что с нею сталось. Я повернулся к двери и сказал так: «Вчерашней ночью я возвращался домой из Корка, и какая-то женщина села на повозку рядом со мной, притворившись, будто она призрак, – спаси нас, Господи. Она сунула руку мне за пазуху и думала было забрать у меня деньги, только ей не удалось, – уж я не знаю, какое дело призраку до серебра и золота. Я схватил эту руку. Странный это был дух – с рукою из плоти и крови. Думал я задержать ее и привести с собой домой, чтобы узнать, что же она за призрак. Но она оказалась для меня слишком проворна. Рука ее выскользнула, и она спрыгнула с телеги. Колесо наехало ей на голову. С этим я ничего не смог поделать. Божьим Промыслом (хвала ему во веки веков!) она не убилась на месте, но, думаю, сей случай послужил ей достаточным наказанием на этот раз. Я не знаю ни кто она сама, ни из какой семьи. Но ежели только услышу, что она снова взялась за такие шутки, или увижу ее в деревне или на дороге, то немедля предам в руки закона». И вышел за дверь. Думаю, ни одному христианину не выпадало еще столько благословений, сколько послали мне вслед тем летним утром на восходе солнца, когда я возвращался на юг через поле из того маленького домика.

Но явился я к тебе не за этим, а вот зачем. Мне нужно тебе кое-что изложить, Диармад. Мы с Сайв подумали, что нам будет лучше провести остаток дней вместе. Как думаешь, найдется ли за мной какая-нибудь провинность, из-за которой я не мог бы стать тебе хорошим зятем, Диармад?

– Что ж, Кормак, сынок, – сказал Диармад. – Тут дело такое. Не думаю, что хоть где-нибудь в Ирландии найдется ей лучшая пара, чем ты. И сам священник сказал, когда мы только услышали первые слухи обо всем этом, что, без сомнения, это хорошая свадьба, очень хорошая, и вы непременно будете счастливы, с Божьей помощью – и с помощью всех нас, конечно же.

– Вот и хорошо, – сказал Кормак. – Я ненадолго оставлю тебя и пойду в дом священника – узнать, когда ему будет удобно прийти обвенчать нас.

Глава двадцать пятая

В это время люди короля только что сошли с коней на ярмарочном поле. Кроме собственных верховых лошадей был у них и еще один большой табун под присмотром слуг. Это были те лошади, каких полагалось вернуть людям, у которых их купили в день ярмарки, заплатив за них фальшивыми деньгами от имени короля. Местные жители собрались у ограды вокруг поля, глядя во все глаза на королевских всадников, на их шелковые плащи, шлемы, большие длинные сабли, маленькие кинжалы и вздымавшиеся длинные стройные пики, на концах которых трепетали на ветру привязанные ленточки. Но люди короля и виду не показывали, что в этом для них есть хоть что-нибудь изумительное. Их нисколечко не удивляли ни сами они, ни кто-либо вокруг.

Деревенские всё прибывали один за одним, поскольку меж ними разлеталась новость, что каждый, у кого купили коня для короля и дали за него в уплату фальшивые деньги, должен явиться в этот день на ярмарочное поле, где сможет получить свою лошадь – если узнает ее и если за него поручится еще кто-то, заслуживающий доверия. Явились все. Не стоило опасаться, что кто-нибудь придет и станет притворяться, будто потерял лошадь. Все знали друг друга более чем достаточно, и подобный финт раскрыли бы сразу. Особенно при том, что за такого уж точно никто бы не поручился. Пришел хозяин того самого жеребца, и за него поручился Шон Левша. Он был едва ли не первым, кто вернул свое. Еще прежде, чем каждому отдали его лошадь, заключили некий договор. Всякому, кто вернет себе коня, велели не покидать поле, пока не отдадут последнюю лошадь и последний человек не получит удовлетворения. Причина, по которой заключили этот уговор, была в том, что боялись ошибки в дележе, и, дабы избежать такой ошибки, всем лошадям и всем заявителям обязательно было оставаться на месте.

Все заявители заслуживали достаточно доверия, чтобы за них поручиться. Там был священник, он поручился разом за семерых. Был там и Кормак, потому что священник вышел из дому прежде, чем тот до него добрался, и пристав последовал за ним. Был там и Диармад, потому что Сайв ни на что не соглашалась, покуда он не заглянет на поле и не посмотрит на королевских всадников, на все их великолепие и бравый вид. Был там и Шенна, потому что каждый из заявителей просил сапожника поручиться именно за него – не важно, поручился ли он уже за кого-то прежде или нет.