Песни русалки - Зименкова Инна

Ночью она не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как в груди что-то плещется. Не сердце — нет. Что-то другое. Вода. Внутри неё была вода.

Она села на кровати. Встала. Босиком прошла по полу — доски не скрипели. Когда она шла, они молчали, будто боялись.

Вышла на улицу. Ночь была тёплая, луна полная, такая яркая, что видно каждую травинку. Катя пошла к реке — не думая, просто ноги сами понесли. Через огород, через калитку, по тропе мимо баньки, вниз, к ольшанику.

Она шла и чувствовала, как тело становится лёгким. Невесомым, почти прозрачным. Кожа светилась в лунном свете — бледная, с синим отливом.

Река ждала её. Вода была спокойная, гладкая, как зеркало. Катя разулась — босиком на песке было приятно, прохладно. Ступила в воду.

Вода обхватила щиколотки — тёплая, ласковая. Не как вчера. Вчера она была холодной, злой, чужой. Сегодня — своей.

Катя зашла по колено. По пояс. По плечи.

Когда вода коснулась подбородка, она остановилась. Посмотрела на луну. Луна смотрела на неё. И вдруг — откуда-то изнутри, из самой глубины, где жила теперь вода, — поднялась песня.

Она не пела ртом. Она пела всем телом. Каждая клетка вибрировала, каждая капля крови отзывалась на этот звук — высокий, тонкий, похожий на плач или на смех. Никто не мог его услышать. Только река. Только луна. Только мёртвая тишина, которая вдруг стала живой.

Катя открыла рот. Из него не вырвалось ни звука. Но вода вокруг неё запульсировала — пошли круги, сначала маленькие, потом большие, потом такие огромные, что они дошли до берега и вернулись обратно.

Она вышла из воды через час. Волосы висели мокрыми сосульками, платье прилипло к телу. На губах была улыбка.

Дома она не вытерлась. Легла в кровать мокрая, прямо на простыни. Уснула мгновенно — и спала без снов.

А утром мать сказала:

— Что-то ты бледная. Вчерашние синяки прошли?

Катя подошла к зеркалу. Синяков не было. Ни на шее, ни на скуле. Губа зажила. Кожа была чистая, ровная — и слишком белая. Белая, как молоко, как мел, как дно реки, куда не проникает солнце.

— Наверное, просто выспалась, — сказала Катя.

Мать перекрестила её. Машинально, как крестят чашку перед тем, как налить в неё кипяток.

Катя улыбнулась. Внутри плескалась вода.

ГЛАВА 4. Первый год

После той ночи, когда Катя вернулась из реки мокрая и без единого синяка, в ней что-то сломалось. Не сразу — как трещина в стекле: сначала тонкая, незаметная линия, потом она ползёт дальше, ветвится, и однажды стекло рассыпается.

Первые недели она ходила как в тумане. Мать думала — шок. Отец — капризы. Ленка Сорокина звонила, звала гулять — Катя отказывалась. Подруги из школы (те, кто ещё оставался в деревне) заходили в гости — она сидела молча, смотрела в окно, улыбалась чему-то своему.

— Ты какая-то странная, — сказала однажды Света. — С тобой всё в порядке?

— Всё, — ответила Катя. — Просто выросла.

— Из-за Данилы? Ты его больше не видела?

— Нет. И не хочу.

Света не поверила, но спорить не стала.

Катя перестала петь. Раньше она пела везде — в душе, на кухне, за уроками, по дороге в школу. Теперь из её комнаты не доносилось ни звука. Мать заметила через месяц, спросила:

— Ты чего не поёшь?

— Выросла, мам, — ответила Катя, и в голосе её было что-то такое, от чего матери стало не по себе.

Катя смотрела на свои руки. Кожа стала тоньше, бледнее, сквозь неё проступали голубоватые жилки. Она проводила пальцами по запястьям — кожа была холодной, даже в жаркий день. Она начала замечать, что чай в её кружке остывает быстрее, чем у других. Что под её ладонями клеенка на столе становится влажной.

Никто этого не замечал. Или не хотел замечать.

Она перестала выходить во двор. Перестала помогать матери на огороде. Сидела в своей комнате, перебирала ракушки — приносила их с реки тайком, по ночам, когда все спали. Ракушек было много: мелких, перламутровых, с острыми краями, гладких как атлас. Она нанизывала их на нитки, делала браслеты, ожерелья. Сначала просто так, чтобы занять руки. Потом заметила: когда она дарит украшения девчонкам в школе, у тех что-то меняется. Ленка, получившая браслет из розовых ракушек, через неделю влюбилась в тихого парня из соседнего села — и он вдруг ответил ей взаимностью. Светка, носившая кулон на шее, перестала бояться контрольных и вдруг начала получать четвёрки.

Катя не понимала, как это работает. Просто знала: надо отдать эту ракушку этой девочке, а эту — той. И всё.

Она перестала ходить в школу месяца через три после того, как всё случилось. Учителя звонили матери, мать ругалась, Катя молчала. В конце концов её оставили в покое — зачем заставлять, если всё равно не пойдёт?

В доме стало тихо. Отец, заметив, что дочь почти не выходит из комнаты, сначала ругался, потом махнул рукой. Мать плакала по ночам, но Катя не утешала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала. Что-то плескалось внутри неё. Вода.

Она ждала.

Лёха Морозов жил в городе, в старой хрущёвке на окраине. После того, что случилось на реке, он уехал из деревни почти сразу — устроился на шиномонтаж, снимал комнату у алкоголички тёти Зины. Пил редко, работал много, девушки у него не было — он был некрасив, кривоног, с мелкими быстрыми глазами, и женщины чувствовали в нём что-то ненормальное, хотя не могли объяснить что.

Первые месяцы он не вспоминал о Заречье. Та ночь стёрлась из памяти, как грязное пятно — он не думал о ней, не рассказывал никому, даже не обсуждал с Витькой, когда тот звонил. Всё прошло, всё забылось.

Но в начале весны, через полгода после того дня, к нему пришли кошмары.

Сначала просто снилась вода. Чёрная, неподвижная, без берегов. Лёха стоял по колено в реке и чувствовал, как кто-то смотрит на него со дна. Он просыпался в холодном поту, но не мог вспомнить, кого видел.

Потом вода стала появляться наяву. Однажды он открыл кран, чтобы помыть руки, и из него потекла не чистая вода, а мутная, с песком и тиной. Лёха зажмурился, открыл глаза — текла обычная, прозрачная. Показалось.

Через неделю он обнаружил на полу в коридоре мокрые следы босых ног. Маленьких, узких, женских. Следы вели из ванной в его комнату и обрывались у кровати.

— Тётя Зина, вы мылись? — спросил он хозяйку.

— Я третий день баню топлю, какой душ? — ответила та. — Тебе померещилось.

Лёха вытер пол тряпкой, но на следующий день следы появились снова. Он запер дверь в ванную на ночь — утром следы были внутри комнаты.

Страх приходил медленно, как поднимающаяся вода. Лёха начал пить — не много, но каждый вечер, чтобы отключиться. Это помогало — по ночам он не просыпался, спал как убитый. Но днём чувствовал на себе чей-то взгляд. Оборачивался — никого. Только тени по углам.

В августе, за месяц до того, как всё должно было случиться, Лёха впервые увидел её. Не во сне — наяву. Он возвращался с работы, шёл через двор, и вдруг замер. У подъезда, на скамейке, сидела девушка в тёмно-синем платье, босая, с длинной русой косой через плечо. Она не смотрела на него — она смотрела на свои руки, перебирала ракушки.

Лёха узнал её не по лицу — по волосам. Тем самым, которые он видел во сне. Он хотел подойти, спросить, но ноги прилипли к асфальту. Девушка подняла голову, улыбнулась — и исчезла. Скамейка опустела. Только влажное пятно осталось на досках.

В ту ночь он пил водку стаканами. Не помогло.

Катя в те дни почти не выходила из дома. Но иногда, по ночам, она просыпалась и чувствовала, что должна встать. Должна идти.

Она шла на реку — всё так же босиком, в одном платье. Садилась на отмель, распускала косу, зачерпывала воду и пела. Не всегда — только когда внутри поднималась та самая вибрация. Тогда она открывала рот, и из него не вырывалось ни звука, но вода вокруг начинала кипеть, рыбы выпрыгивали на берег, а в домах деревни люди просыпались в ужасе сами не зная отчего.