Шенна - О&#39

– Еще бы не прийти. Будь спокойна, – ответила вдова. – С чего бы мне не прийти?

– А Микиль придет? – спросила Сайв.

– Конечно, придет, не бойся, – сказала вдова.

Вот они и пришли.

Диармад не уставал изумляться, глядя, как Микиль пришел помогать, а Сайв распоряжается им и зовет его по имени, говоря: «Микиль, сделай это», «Микиль, сделай то», «поди сюда, Микиль», «подыми-ка вот это вместе со мной» – и слева, и справа, и повсюду. «Чудны дела твои, Господи, – сказал про себя Диармад. – Как знать, что еще нас ждет».

На свадьбу собралось множество гостей, но даже при том еды и напитков оказалось более чем достаточно. Сайв и ее отец подготовили все без всякой скупости, щедро и с размахом, и, уж будьте покойны, никого из присутствующих ничем не обидели. Когда накрыли стол, вам бы стоило на него взглянуть. То был просторный, широкий стол – даже не стол, а два стола, составленные вместе. Во главе, как раз напротив священника, лежал кусок говядины – громадный, словно бочонок. Что до блюда под этим куском мяса, сильней всего на свете Большого Тинкера удивляло то, как оно может выдержать такой вес и не треснуть. На другом конце стола, напротив викария, лежал бараний бок – крупнее многих говяжьих четвертин. Весь стол с каждой стороны, от одного конца до другого, уставлен был разными мисками со всевозможными сортами мяса: тут тебе и бекон, и ягнятина, и телятина, и утятина, и гусятина, и козлятина, и зайчатина, и куропатки, и бекасы, и цыплята.

Сорок четыре гостя сидело за столом в первый присест. Микиль их сосчитал. И все-таки компании пришлось сменяться, так много людей являлось на свадьбу. Едва один вставал, другой садился на освободившееся место. Но даже за последнего можно было не опасаться, что уйдет он обиженным. Когда все уже сделались счастливы и довольны, еды оставалось еще для стольких же.

Сколько ни сидело людей на пиру в тот вечер – мужчин и женщин, пожилых и юных, – у всех на уме была одна и та же мысль, и мысль эта читалась ясно и четко. Уж на что хороши еда и напитки, уж сколько веселья да удовольствия получается, уж до чего шумный выходит праздник, втайне все думали об одном, и ни один гость ни словечком не обмолвился об этом другому. А дума была такая: как же никто не заметил после всякого сватовства, что случилось за это время, после всяческих вестей и слухов – и про Шенну, и про Майре Махонькую, и про Нору с Плотинки, и про Деву с Крепкого Холма, – что именно Кормак Нос в конце концов будет играть свадьбу! Мысли у них этим заполнялись, заполнялись, заполнялись – но, ей-ей, никто и намека никакого себе не позволил.

Об этом думал Микиль, когда кто-то попросил передать ему нож, а он передал ему тарелку с беконом. Об этом думала Дева с Крепкого Холма, когда сказала, что ей уже хватит, и протянула тарелку за добавкой мяса. Об этом думала Нора с Плотинки, когда кто-то спросил, не налить ли ей еще вина, а та ответила «Почем мне знать?», так что все кругом прыснули со смеху. Похоже, об этом думала и Майре Махонькая, когда спросила хозяина жеребца, много ли он получил за коня на ярмарке.

Во всем собрании не думал про это – ни хорошо, ни плохо, ни вовсе никак, – сам Кормак. Он ничуть не подозревал, что подобная мысль вертелась в голове каждого присутствовавшего.

Бродяги да нищие со всей округи собрались снаружи на дороге и вокруг дома. Неудивительно, что прошло довольно много времени, прежде чем дали им наконец поесть и выпить. И у них в головах засела все та же мысль. Сидела она там до тех пор, пока долгое ожидание слишком не затянулось и не усилило до невозможности голод и жажду выпивки. Тогда терпение их лопнуло и они принялись обсуждать эту мысль – и обсуждалось им хорошо. Вскоре, однакоже, когда принесли еду и питье, все они нашли, что и пища, и напитки удивительно хороши, живительны, вкусны, так что после уже и виду не подавали, что обсуждали все это, бродяги!

Приближалась ночь. Уже порядком наелось и напилось и собрание гостей в доме, и снаружи сборище с поломанными ногами и стертыми от сплетен языками. Священник глянул на Диармада. Диармад глянул на Сайв. Сайв глянула на Кормака. Кормак глянул вокруг. Гости принялись вставать из-за стола. Сайв вышла и без промедления вернулась в красном плаще, золотые блестки на пелерине которого сияли, словно зажженные свечи. Пара приблизилась к священнику, и он их повенчал.

Когда они уже стали женаты и получили благословение Церкви, Шон Левша взял чистую тарелку и положил на нее золотую гинею. Положил гинею на тарелку и Шенна. Майре Махонькая положила гинею от себя. А вслед за ними – и все вокруг. Не осталось никого, кто не положил бы на нее сколько-то денег. Когда же круг наконец завершился, подошел Кормак и положил на тарелку три гинеи. И до чего же славно поступила Сайв – прибавила сверху еще три гинеи от себя.

– Воистину, святой отец, – сказал Большой Тинкер, – думаю, для твоего преподобия очень хорошо, что эту свадьбу сыграли не в Том-Далеком-Городе.

– Воистину, Патрик, и я тоже так думаю, – ответил священник. – И для всех, кто здесь собрался, это ничуть не хуже. И еще я думаю, что должны мы сегодня сделать вот что, никак не меньше: попросить Царя Славы – хвала ему вовеки! – даровать долгую жизнь и процветание Кормаку и Сайв, и если ныне нисходит на них милосердие Господа Бога и Божьего мира, то пусть в этот же самый вечер через год станет им в семь раз лучше, а если не лучше, то уж точно не хуже! Внуков потомкам правнуков твоих потомков, Диармад!

– Аминь, о Господь! – кричали все собравшиеся еще и еще.

Пока гремело это «аминь», молодая пара выскользнула за дверь. Две лошади и карета стояли у двери, и кучер сидел наверху, на своем месте. Нищие увидали карету и обступили ее. Садясь в карету, Кормак бросил бродягам пригоршню мелких монет. Те кинулись за деньгами так отчаянно, что того и гляди порвут друг другу глотки. Пока они толкали, пихали и шпыняли друг друга, карета тронулась. Как увидали нищие, что карета отъезжает, – подняли крик. Громкий был крик. Такой могучий да зычный крик, что у вас бы зазвенело в ушах. Но с того вечера и до сегодняшнего никто так и не смог понять, был ли это крик хулы или крик похвалы.

Но все это было неважно. И Сайв плевать хотела, что это за крик. Ни хозяин жеребца, ни какой другой хозяин или хозяйка уж точно не могли теперь сказать, что ее выдали замуж без приданого. Если это был вопль хулы, то вольно ж, вопи они хоть до утра, если им заблагорассудится. Если же это вопль похвалы, то впустую и он. Такое одобрение было для Сайв не ценнее дуновения ветра. Что до Кормака, то он вовсе не думал ни о хуле, ни о похвале. Как обычно, он был очень серьезен. Карета двигалась все дальше по дороге на северо-восток, и вскоре что у Сайв, что у Кормака не осталось никаких воспоминаний ни о хуле, ни о похвале.

В душе своей Кормак был доволен. Он знал, что благодаря поступку, который совершила Сайв, и той услуге, какую она оказала королю, можно было не сомневаться: муж ее сумеет снискать у короля дружбу и расположение. В душе своей Сайв была довольна. Теперь по крайней мере ее не касалось, какое где сватовство уладилось или расстроилось. «Конечно, человек он упрямый. Ну а если так, что же остается, как не дать ему поступать по-своему. Он может натворить много бед, если ему не потакать». В душе своей и Диармад Седой был доволен. И в глубине души он лучше всех знал почему. И соседи в душе были полностью довольны. Пожалуй, они тоже знали почему.

Уезжая, Сайв отдала Диармаду ключи. Но под замком у него оставила не много добра. Выходя, она отозвала в сторону мать Микиля.

– Тебе тоже хорошо бы остаться здесь, – сказала она, – да приглядеть за домом. Микиль мог бы следить за лавкой и продавать кожу. Бедняга отец слишком стар. Как только Господь соизволит призвать его к себе, больше никто не встанет между тобою и этим домом. Я знаю, что, уж конечно, ты моему отцу никакого вреда не причинишь. Сколько бы он ни прожил, я буду его поддерживать. Сколько бы денег ни принесла торговля кожами, вы с Микилем можете ими распоряжаться. Ну что, примешь ты этот дом?