Пища дракона (СИ) - Кабир Максим

Нечто неописуемое.

— Вы хороший писатель, — сказала Шэнь, смаргивая слезы. — Простите. — И, спрятав кольцо в карман, она побежала прочь.

В Чайна-таун Шэнь добралась к полуночи, но Гао и Това не спали: сидели на крыльце, смотрели с надеждой. Шэнь молча покачала головой и вошла в дом.

* * *

Она проснулась в девять. Безмятежный сон человека, который побывал в кошмаре наяву, которого выслеживал Дракон, которого от перехода в иную реальность отделяло тринадцать часов. На душе царило парадоксальное спокойствие. И утро было солнечным, восхитительным. Шэнь потянулась.

Близких она застала в неработающем ресторане. Папа с Товой, взвинченные, развели бурную деятельность, обложились бумажками. На карте города стояла тарелка, полная ютяо. Шэнь плеснула себе молока и с аппетитом принялась за завтрак. Изображая интерес, слушала отца.

— Время есть, — утешал себя Гао. — Библиотекарь помог найти адреса. Дороти Паркер, журналистка и поэтесса. Композитор Джордж Гершвин. Архитектор Гилберт Кэсс. Он спроектировал Вулворт-билдинг, полагаю, он заставит кольцо сиять. Писатели: Ринг Ларднер, Теодор Дризир.

— Драйзер, пап.

— Не важно. Фрэнсис Фицджеральд… нет, вычеркни, он уехал в Европу. Художник Чарльз Демут. Мы сможем попасть на его выставку. Художник Норман Роквелл! У меня тут полсотни имен.

«Полсотни!» — восхитилась Шэнь. А Това внезапно переменилась в лице. Глаза ее сузились. Она подошла к витрине. Возле «Тьянлю» резвились детишки.

— Мои пальцы — левольвел! — кричал мальчик, паля вслепую. Его товарищ, раненный вымышленной пулей, самозабвенно катался по мостовой. Но храбрая подружка подоспела с сухариком, поясняя:

— Это лекарство.

— У меня возникла идея, — сказала Това, наблюдая за детьми, как волк наблюдает за ягнятами из укрытия. Ее ногти царапнули по стеклу, очерчивая силуэт юного стрелка.

— Я сейчас вернусь, — сказала Шэнь.

Она вышла через заднюю дверь и пошла куда глаза глядят. Лишь бы подальше от истеричных папиных жестикуляций, от хищного блеска в глазах Товы. Она усвоила за два дня: лучше стать пищей дракона, чем драконом.

У заколоченного пассажа, где вечность назад она встретила Тана Ялиня, Шэнь задержалась. Босые и чумазые люди выстроились в очередь к зданию миссии. Захотелось напоследок насладиться чем-то прекрасным. Извиняясь перед бездомными, Шэнь протиснулась внутрь. Вестибюль помнил эхо аплодисментов, которыми награждала белая публика актеров первого в Нью-Йорке и второго в США китайского театра. Сейчас здесь кормили бедняков. Волонтеры общества спасения шлепали в миски кашу. На китаянку никто не обратил внимания. Она шагнула в партер.

Драконы были там, парили над сценой в полумраке. Казалось, любая другая на месте Шэнь бежала бы сломя голову, заслышав слово на букву «д». Но Шэнь любовалась завороженно утраченным искусством рисовать сны. Могучими чешуйчатыми телами, перепонками крыльев, переплетающимися хвостами и усатыми мордами.

— Неплохо, да?

Она подпрыгнула от неожиданности. Сбоку на продавленном кресле сидел согбенный старик. Она узнала неизменную трубку и выдохнула:

— Ох, это вы.

— Я часто сюда захожу, — прошамкал Табачный Ли, глядя бесцветными глазами на сцену. — Я был тут, когда они выступали. Великий трагик Хом Линг приезжал из самого Кантона! Я помню прекрасную Ксингджуан. И комика О Луна. Ох, как же я смеялся.

— Это так здорово! — сказала Шэнь, представляя зал отреставрированным, обновленным, наполненным зрителями. — Теперь здесь только и осталось, что задник. Вы знали, труппа привезла его из Китая?

— Да ну? — удивился Табачный Ли.

— Серьезно! Ему три века. Художника, который его создал, император озолотил.

— Правда? — Табачный Ли засмеялся. Смех прервал приступ кашля. Старик трясся всем телом, а Шэнь не понимала, как ему помочь.

— Я в порядке, — прохрипел Табачный Ли, утирая слюну. — Жаль разочаровывать вас, дитя. Но этим драконам не три века, а тридцать лет. И художник получил за свою работу ровно тридцать пять долларов. Он был маляром и дворником, но мнил себя живописцем и каллиграфом.

— Вы хотите сказать… — Шэнь уставилась на старика.

— Чин Ин, — произнес Табачный Ли. — Это мое имя. Я ведь всегда мечтал увидеть настоящих драконов. Мечтал попасть в драконью страну. Вот и рисовал их снова и снова… Глупо, не так ли? Детские выдумки… — Табачный Ли — Чин Ин — запнулся. — Что это у тебя, дитя? Что это такое, красное и светящееся? Могу ли я подержать это? У меня есть доллар…

Давясь слезами, Шэнь протянула Чин Ину Глаз Дракона. Он взял его шишковатыми пальцами, пальцами, разучившимися держать кисть. Поднес к глазам.

— О… — только и проскрипел он. Сжал пальцы в кулак, а когда разжал их, вместо кольца на ладони лежала… нет, не пиявка. Горсть мелко нарезанных листьев. Чин Ин принюхался и улыбнулся. Он посмотрел на плачущую Шэнь. Девушка кивнула. Чин Ин высыпал листья в чашу трубки и зажал деснами мундштук.

— Вы позволите? — Дракон вышел из темноты: шляпа с золотой тесемкой, шейный платок, кошачья грация, столетние яйца в глазницах. В руке он держал горящую спичку. Шэнь отступила на шаг. Чин Ин наклонился вперед и раздул щеки. Спичка погрузилась в чашу, затрещал табачок, из ноздрей старика повалил ароматный дым.

— Верите ли, — сказал Чин Ин, прикрывая веки, — я не курил с тех пор, как завершил работу в театре. Это долгая история.

— Поделитесь? — спросил Дракон, всматриваясь в старика. Шэнь не думала, что взгляд этого существа может излучать тепло. Больше, чем тепло: любовь.

— Я, наверное, умру на полуслове, — сказал Чин Ин виновато. Но когда он поднял голову, его глаза словно бы подновили. Ушла молочная дымка, радужки были ярко-карими. Морщины разгладились. И не десны, а крепкие белые зубы прикусывали мундштук. Или так мерещилось Шэнь в табачном дыму.

— Вы не умрете, — мягко сказал Дракон и подал руку. Чин Ин встал. Сутулый, но уже не горбящийся до земли. Про остолбеневшую Шэнь они оба забыли.

Они уходили к сцене, плечом к плечу, человек и существо из мифов.

— Скажите, там так же красиво, как в моих снах?

— Еще красивее, — ответил Дракон.

И они слились с тенями.

Шэнь стояла в партере, в истаивающем облаке дыма, думая о том, что ждет художника за порогом реальности. Нарисованные драконы не дали подсказок. Она промокнула глаза воротником и вышла в вестибюль. Бездомные обедали, усевшись на пол. Шэнь вообразила среди волонтеров пожилую азиатку с добрым лицом: прабабушку Фан, чье мастерство однажды растопило сердце какого-то царька. Царек потом угробил кучу народа, впал в маразм и покончил с собой.

Шэнь посмотрела на полевую кухню, но прабабушки Фан там, конечно, не было. Зато, приглядевшись, она увидела в мисках бездомных рис по-кантонски, лягушачьи лапки и ютяо. Изумленные бедняки несли пищу, как святыни.

Шэнь улыбнулась и пошла домой.

* * *

«Чудовищный город, но, объективности ради, я не помню, чтобы во время прогулок по Нью-Йорку мне угрожало что-либо, кроме опасности попасть под машину. Разве что как-то ночью меня, не шучу, преследовала безумная азиатская девка. Китайцы! Странный народец». Говард Филлипс Лавкрафт, из письма Джорджу Уилларду Кирку, книготорговцу. 1929 год.