Эхо Бардо - Иванов Александр "Саша Иванов"

У Тучкова моста он остановился. Нева была серой и быстрой, с белыми барашками на волнах. Чайки кричали над водой, ветер трепал голые ветки лип. На том берегу, за мостом, вырастали корпуса Василеостровского, а дальше — шпиль Адмиралтейства, купол Исаакия, Зимний. Город лежал перед ним, как карта. Как лабиринт.

Он подумал: Петербург — идеальное место для загадок. Здесь всё построено на симметрии, на отражениях, на двойниках. Каналы дублируют улицы, мосты дублируют мосты, здания отражаются в воде, а вода обманывает перспективу. Даже люди здесь иногда кажутся отражениями друг друга. Может быть, Тензин вернулся именно сюда не случайно. Может быть, этот город сам по себе — ключ.

Автобус подошёл через десять минут. Виктор сел у окна и смотрел, как город медленно просыпается. Дворники в оранжевых жилетах сгребали с тротуаров прошлогоднюю листву. У ларьков толпились ранние прохожие. На Дворцовой набережной, у Эрмитажного театра, стояли автобусы с туристами — первые группы уже тянулись ко входу. Виктор вышел на Невском, пересёк площадь и свернул на Миллионную.

Служебный вход был неприметным — дверь в длинном жёлтом фасаде, без вывески, без таблички. Только камера над козырьком. Охранник — пожилой мужчина с седыми усами, похожий на отставного военного, — сверился со списком, кивнул и протянул пластиковую карточку на шнурке.

— Второй этаж, двести восьмая комната. Направо по коридору, потом по лестнице, потом снова направо. Не заблудитесь — там указатели.

Виктор повесил пропуск на шею и вошёл.

Внутри пахло музейной пылью и деревом — старым, рассохшимся, помнящим тысячи шагов. Коридоры были пустынны и гулкие. Каблуки стучали по паркету, и звук убегал вперёд, отражался от сводчатых потолков, возвращался ослабленным эхом. Где-то гудела вентиляция. Где-то переговаривались невидимые сотрудники. Эрмитаж жил своей скрытой от посетителей жизнью — как огромный корабль, чьи пассажиры видят только палубы, а машинное отделение скрыто под водой.

Он миновал зал с рыцарскими доспехами — пустые латы стояли вдоль стен, как безмолвный почётный караул. Рыцари смотрели на него сквозь прорези шлемов пустыми глазницами. Их копья были подняты, перья на шлемах застыли в вечном ожидании битвы, которая никогда не начнётся. Один из рыцарей — тот, что стоял в углу с алебардой, — качнулся от сквозняка, и Виктор вздрогнул, прежде чем понял, что это просто воздух. Нервы.

Он поднялся по широкой лестнице с чугунными перилами. Ступени были вытерты миллионами шагов — посередине каждой темнела ложбинка, продавленная временем. На стенах висели портреты императоров, которые смотрели на проходящего Виктора с тем же равнодушным спокойствием, что и сфинксы на набережной.

Второй этаж встретил его анфиладой залов. Золото рам, бархат стен, хрусталь люстр. Виктор прошёл мимо витрин с буддийскими статуэтками. Бронзовые Будды сидели в позе лотоса, полуприкрыв глаза, и на их губах играла та же загадочная полуулыбка, которую он уже видел во сне. Он замедлил шаг. Остановился. Один из Будд — небольшой, сантиметров двадцать в высоту, с потёртой позолотой на плечах — смотрел на него с таким глубоким спокойствием, что на секунду стало не по себе. У Виктора возникло странное чувство: будто статуэтка знает его. Или знала когда-то. В другой жизни. До аварии. До всего.

— Заблудились? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Женщина в очках, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, стояла в дверях и смотрела на него с усмешкой. Очки сидели чуть криво. На плечах был платок с тибетским орнаментом — синие, красные, жёлтые нити переплетались в сложный узор.

— Ирина? — спросил он.

— Она самая. А вы Виктор. Я узнала вас по описанию, которое сама себе дала: «растерянный мужчина с сумкой, застывший перед буддийской витриной». Пойдёмте, мой кабинет дальше по коридору.

Кабинет был маленьким, но удивительно уютным. Два окна выходили во внутренний двор — серый прямоугольник неба, мокрый булыжник, голуби на карнизе. Голуби чистили перья и ворковали, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Вдоль стен — книжные шкафы, забитые так плотно, что полки прогибались. Книги на тибетском, санскрите, английском, русском. Словари. Атласы. Каталоги. На столах — стопки папок, распечатки, рукописи в прозрачных файлах. В углу — компьютер с гудящим монитором, на экране которого плавала заставка: звёздное небо. На подоконнике — чашка с остывшим чаем и бронзовая статуэтка Ганеши с хоботом, поднятым в благословляющем жесте. Пахло бумагой, чаем и чем-то сладковатым — сандаловыми благовониями.

— Присаживайтесь, — Ирина указала на стул. — Чаю? У меня тибетский, с маслом и солью. Предупреждаю честно: на вкус — на любителя. Европейцы обычно плюются. Но вы человек необычный, судя по вашей шкатулке.

— Давайте, — сказал Виктор.

Она разлила кипяток по двум кружкам. Над столом поплыл запах — травы, топлёное масло, что-то ещё, неуловимое. Тот самый запах, который Виктор почувствовал, когда открыл шкатулку. И позже — во сне, когда стоял на склоне горы и смотрел на белые домики в долине. Он сделал глоток. Вкус был странным, маслянистым, солоноватым — но не отталкивающим. Тело знало этот вкус. Язык — нет.

— Ну как?

— Необычно.

— Это комплимент. Обычно люди говорят «гадость» и бегут к раковине. — Она села напротив, обхватила кружку ладонями. — Итак. Вы писали про дядю. Михаил Ильич Соколов.

— Вы его знали?

— Немного. Он консультировал меня по санскритским рукописям. Упрямый был старик. Въедливый. Всё проверял по три раза. Мы с ним однажды поспорили о переводе термина «шуньята». Он считал, что правильно переводить как «пустотность», а не «пустота». Разница в одном суффиксе, а для него это был вопрос принципа. Мы спорили часа три, пока музей не закрылся. А потом он вдруг улыбнулся и сказал: «Знаете, Ирина, может быть, вы и правы. Но я слишком стар, чтобы менять привычки». Хороший был человек. Жаль, что ушёл. Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Но я его не помню. У меня амнезия.

Ирина подняла бровь. Её лицо стало серьёзным.

— Полная?

— Полная. Четыре года назад я попал в аварию. Гололёд, встречная полоса. Кома. Когда очнулся — не помнил ничего. Вообще ничего. Ни детства, ни родителей, ни собственного имени.

— Как же вы живёте?

— Сначала было трудно. Пришлось учиться всему заново. Ходить. Есть. Говорить. Тело помнило, а голова — нет. Постепенно привык. Работаю архитектором, реставрирую старые здания. Руки помнят, как держать карандаш. А всё остальное — как в тумане.

— И дядя оставил вам шкатулку.

— Да. Он умер неделю назад. Последние полгода он всем твердил: «Если что — шкатулку Виктору». Я не знаю, почему мне. Я его не помню. Но шкатулку забрал.

— Покажете?

Виктор достал шкатулку из сумки и поставил на стол. Ирина посмотрела на неё с профессиональным интересом — так смотрят на музейный экспонат, который только что подняли из раскопа. Ещё не отряхнули от пыли, ещё не датировали, но уже ясно: вещь стоящая. Она провела пальцами по резной крышке. Линии переплетались, уходили вглубь, возвращались. Глаз не мог ухватить узор целиком — он всё время ускользал, как оптическая иллюзия.

— Интересная резьба, — сказала она. — Не тибетская. Скорее, индийская. Или непальская. Но мотив буддийский — посмотрите, вот здесь цветок лотоса, а здесь бесконечный узел. Можно открыть?

— Да.

Она откинула крышку. Разложила предметы на столе — один за другим, аккуратно, с той же продуманной симметрией, с какой они лежали в шкатулке. Чётки. Фотография. Нгаг-понг. Брошь. Кассета.

Первым в руки пошёл нгаг-понг. Ирина повертела его, заглянула в прорези, встряхнула — внутри глухо стукнуло. Её лицо изменилось: из вежливо-заинтересованного оно стало сосредоточенным, почти хищным. Так смотрит эксперт, которому принесли подлинник, а он ожидал подделку.

— Нгаг-понг, — сказала она. — По-тибетски это означает «собрание мантр» или «сосуд мантр». Ритуальный предмет для тайных учений. Свет проходит через прорези и проецирует священный текст на стену. Внутри, скорее всего, свиток с мантрой — обычно это ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, главная мантра тибетского буддизма. Такие вещи делали в единственном экземпляре для конкретного практика. Их не продавали, не дарили, не передавали по наследству. В музеях мира их — единицы. В частных коллекциях — почти нет. Я видела такой только раз, в Дхарамсале, в библиотеке тибетских рукописей. И то не дали в руки. А вы принесли его в старой сумке.