Новые опасные видения - Коллективные сборники

А что скажете о таком резюме встречи:

«Мы были в академическом отпуске, не считая детей, которые учились в местной школе и приобрели превосходное образование и акцент кокни. Жили мы в унылом боро на севере Лондона под названием Ислингтон – это длинные ряды высоких домов, словно слипшиеся вместе чумазые ириски, торчащие напротив ряда чумазых ирисок напротив. Ко времени отъезда мы уже считали эти улицы прекрасными и полной грудью вдыхали выхлопные газы лондонских красных двухэтажных автобусов, словно приморский воздух. А все благодаря доброте англичан (считая пакистанцев, индийцев, греков, итальянцев и так далее), среди кого мы проживали в Ислингтоне. Мы вдыхали сам Дух. У многих лондонский воздух вызывает астму, однако оно того стоит. Англичане цивилизованнее кого угодно на свете. А еще Англия – удобная страна для интровертов; в их обществе всегда есть место интроверту, чего не скажешь о Соединенных Штатах. На самом деле в Лондоне найдется место всему; здесь отыщешь все, что пожелаешь, от организованных дьявольских извращений а-ля барон де Шарлю до леденцов, которые меняют цвет, чем больше их лижешь. Здесь и впрямь есть все. Но самое лучше, самое славное – это доброта».

Доброта стоит для Урсулы Ле Гуин на первом месте, и раз уж я здесь заведую ее библиографией, расскажу о ее любезности, обобщающей всю дивность Ле Гуин.

Не считая «Левой руки тьмы» и блестящего рассказа для Playboy «Девять жизней», Урсула Ле Гуин написала следующие романы (все доступны в мягкой обложке от Ace): «Планета Роканнона», «Планета изгнания», «Город иллюзий» и «Волшебник Земноморья». И это вдобавок к стихам в «маленьких» журналах и рассказам в журналах и таких сборниках, как Quark и Orbit. На данный момент ее последние произведения – «Гробницы Атуана» (Atheneum) и «Резец небесный» (Scribner’s). Покончив с формальностями, перейду наконец к урсулинциденту, после которого я стал ее рабом навек.

В 1970-м в Беркли Американская ассоциация писателей-фантастов сочла уместным вручить «Небьюлы» и Урсуле, и мне, о чем я уже упоминал (не только для ее вящей славы, но и подпитывая свое ненасытное эго). Один замечательный вечер в те выходные «Небьюлы» прошел в обществе Урсулы, НФ-писателя Нормана Спинрада, миз Терри Шампейн (автора самого выдающегося фантастического ужастика о тараканах), неизменно популярной миз Луизы Фарр и еще одной пары – память неуверенно подсказывает, что это были Грег Бенфорд с его прелестной женой. Мы ходили в афганский ресторан, где, если мне снова не изменяет память, я не устроил сцену, то есть вечер можно считать историческим событием. Потом мы поднялись на холмы Беркли, в замечательный деревянный дом матери Урсулы. Познакомившись с ней, легко понять, откуда у ее дочери элегантность и стиль. Это один из самых приятных вечеров в моей жизни, полный bon mots [21] и просвещенных бесед, но меня не отпускало ощущение (вызванное, заверяю вас, исключительно мной самим), будто я оборванец при дворе. Ничто в поведении Урсулы и ее семьи не укрепляло нарастающий комок самобичевания… это попросту из тех мелких гложущих сомнений в личной важности, что испытываем все мы в обществе очень талантливых, очень красивых, очень богатых или очень знатных. Это нисколько не мешало получать удовольствие от вечера.

На следующий вечер, после «Небьюлы» – церемонии награждения, полной травматических событий, – Урсула Ле Гуин одним-единственным жестом доказала, как глупо даже самым уверенным из нас предаваться подобным самоуничижениям.

Среди номинантов тем вечером в небольшой столовой отеля «Клермонт» присутствовали Норман Спинрад (конкурент Урсулы со своим романом «Жук Джек Баррон»); Фриц Лейбер (состязавшийся со мной за лучшую повесть со своим «Кораблем призраков»); Чип Дилэни, Грег Бенфорд и снова Норман – все против «Девяти жизней» Урсулы в категории короткой повести; а также Ларри Нивен (чей рассказ «Незадолго до конца» выступал против моего «Разбит, как стеклянный гоблин»). Накаленный момент. Когда «Левая рука тьмы» Урсулы обошла Желязны, Браннера, Силверберга, Воннегута и Спинрада… Норман впал в уныние, что расползлось ядовитыми миазмами по всему часовому поясу. Когда я получил награду, очаровательная дама, сидевшая с Фрицем Лейбером, ударилась в слезы, а Карен Андерсон, писательница и жена Пола Андерсона, поглядывала с таким видом, будто готова перерезать мне глотку. Когда «Небьюлу» за короткую повесть забрал Сэмуэль Р. Дилэни, уже Грег и Урсула стали этюдом противоречивых эмоций, а Норман стек под стол. Слава богу, награду за рассказ получил Силверберг, потому что, отхвати я в тот вечер сразу две награды, Ларри Нивен с радостью бы меня прикончил. Присутствовавшие лично – Урсула, Чип и я (Силверберг получил награду на банкете в Нью-Йорке, счастливо избавленный от конкурентов) – нехотя поднялись на сцену и приняли трофеи, пристыженно промямлили пару слов и снова уползли. Никогда я еще не чувствовал себя таким виноватым из-за награды.

Вскоре после этого, когда гости разбились на группки, я оставил доброжелателей, чтобы поздравить Урсулу с получением наверняка лишь первой из множества премий. Она сидела за столом в окружении множества людей. Ее «Небьюла» стояла на столе. Свою я держал в руках. Ее была красивее. Я их подменил. (Наши имена и названия рассказов выгравированы на основании, так что это очевидная шутка.) Я дожидался момента, когда Урсула заметит, что у нее моя «Небьюла», а у меня – ее: мой способ ее похвалить. Но этот момент так и не настал.

Одна из стоявших рядом дам, склонная к истерике – завопила во все горло: «Урсула! Урсула! Он украл твою „Небьюлу“! Он украл твою „Небьюлу“, Урсула, Урсула!!!» – и судорожно разрыдалась.

Я запаниковал и быстренько поменял их обратно, когда Урсула, вдруг угодив в сцену, пыталась сориентироваться и сообразить, что происходит.

– Эй, спокойно, это всего лишь розыгрыш, – сказал я дрожащей даме. – Все-таки у нас обоих «Небьюлы».

На что та дама прошептала:

– Да, но у нее – за роман, а не рассказ.

Я никогда не получал премию за роман – и та дама это знала, – так что ее замечание погрузило меня в то, что у нас, в бомонде, зовется кромешным мраком. Радость вечера – если еще была – померкла, слезы у спутницы Фрица Лейбера побежали сильнее, а я чувствовал себя, как полтора фунта гамадрильего дерьма.

Я было побрел прочь, как вдруг почувствовал на своей руке чью-то ладонь. Это была Урсула. Я оглянулся, и она смотрела на меня с выражением, говорившим: «Я все понимаю, забудь, о чем она говорила, и в порядке мир [22]».

Мое настроение тут же воспарило, как дирижабль «Гудьер». И мой вечер был спасен.

Всего один только добрый жест говорит об Урсуле К. Ле Гуин больше, чем все биографии, какие только можно написать.

А в завершение прошу оценить расположение ее очень длинной и очень хорошей повести в книге. Это второе художественное произведение (как говорилось выше, у Хейденри было «вступительное слово»). В начале моей карьеры составителя антологий меня научили, что мудрый редактор ставит самый сильный материал в начале и в конце. Начал я с Роклинна из-за его силы и значения как автора для жанра. А поскольку у меня были три сверхдлинных произведения – в начало, в середину и в конец, – мне хотелось отобрать то, от чего читатели офигеют.

Даже если не брать ее изумительность, одни уже слова Урсулы Ле Гуин завоевали сердце, память и лучшее место в книге.

Слово «лес» означает «мир»

Урсула Ле Гуин

Когда капитан Дэвидсон проснулся, в его памяти всплыли две вчерашних новости, и какое-то время он валялся, разглядывая их в темноте. Одна хорошая: прибыла новая партия женщин. Подумать только. Они уже здесь, в Центрвилле, в двадцати семи световых годах от Земли и в четырех часах на вертушке от лагеря «Смит», вторая партия баб для размножения в колонии Новое Таити, чистые и здоровые, 212 голов первоклассной человеческой породы. Ну или вполне первоклассной. Вторая – плохая: отчет с Помоечного острова о неурожае, массовом вымывании земель, падеже. Хоровод из 212 пышных плодовитых грудастых фигурок поблек в разуме, когда Дэвидсон увидел, как дождь льется на возделанную землю, превращает ее в слякоть, разбавляет до красного бульона, утекавшего по камням во взбаламученное дождем море. Эрозия началась, когда он еще не переехал с Помоечного острова в лагерь «Смит», и сейчас, одаренный исключительной памятью – той, что еще зовут эйдетической, – он помнил это слишком хорошо. Похоже, этот яйцеголовый Кис прав, и там, где планируешь заниматься земледелием, надо оставлять побольше деревьев. Но тогда Дэвидсон еще не понимал, зачем соевой ферме переводить столько площади на деревья, если подходить к делу научно. Вот в Огайо было совсем не так: хочешь кукурузу – сажай кукурузу, и не надо расходовать место на деревья или еще что. Но Земля – это прирученная планета, а Новое Таити – нет. Вот зачем он здесь: приручать. Если Помоечный остров теперь только голые скалы да овраги, то и черт с ним; лучше начать на новом острове и в другой раз уже быть умнее. Нас ведь не остановишь, мы настоящие Мужики. И скоро ты поймешь, что это значит, ты, проклята богом забытая планетка, подумал Дэвидсон и слабо ухмыльнулся во мраке хижины, потому что он любил сложности. Задумавшись о мужиках, вспомнил он и женщин – и вновь по его разуму поплыла череда маленьких фигурок: улыбаются, пляшут.