Новые опасные видения - Коллективные сборники

– Эй, капитан!

Дэвидсон обернулся, помешкав только микросекунду, но и это его раздражало. Было что-то в этой чертовой планете – в золотом солнечном свете и подернутых дымкой небесах, в мягких ветрах, веющих лиственной плесенью и пыльцой, – отчего легко замечтаться. Вот так замечтаешься о конкистадорах, судьбе и прочем – и не заметишь, как станешь тупым и неповоротливым, как сущи.

– Доброе утречко, Ок! – бодро бросил он бригадиру лесорубов.

Черный и жилистый внешне, как стальной трос, Окнанави Набо был полной противоположностью Киса – но подошел с тем же встревоженным видом.

– Найдется полминутки?

– Конечно. Что тебя волнует, Ок?

– Да эти мелкие засранцы.

Они прислонились спиной к покосившемуся штакетнику. Дэвидсон запалил первый косяк за день. Грел солнечный свет, голубоватый от дыма. Лес за лагерем – невырубленная полоса в четверть мили шириной,– переполнялся тихими нескончаемыми хрустящими, фырчащими, шуршащими, жужжащими, серебристыми звуками, которыми и положено переполняться лесу по утрам. Поглядишь – и все равно что Айдахо в 1950-м. Или Кентукки в 1830-м. Или Галлия в 50 году до нашей эры.

– Ти-вит, – сказала далекая пташка.

– Пора от них избавляться, капитан.

– От сущей? О чем ты, Ок?

– Отпусти их уже. Не могу заставить их работать на лесопилке так, чтобы их стоило держать. Или терпеть от них головную боль. Они просто ни в какую не работают.

– Работают, если знать, как заставить. Лагерь же они построили.

На обсидиановом лице Окнанави застыло кислое выражение.

– Ну, у тебя, видать, к этому дар. У меня – нет. – Он помолчал. – На курсе прикладной истории, который я прошел на подготовке к Далекому космосу, говорилось, что от рабства никогда не было пользы. Это неэкономично.

– Ну правильно, только у нас не рабство, Ок, друг ты мой. Рабы – это люди. А когда разводишь коров, ты разве зовешь их рабами? Нет. И польза от них есть.

Бригадир бесстрастно кивнул, но сказал:

– Они слишком мелкие. Я пытался поморить голодом самых мрачных. Так они просто сидят и голодают.

– Они мелкие, спору нет, но не заблуждайся, Ок. Они крепкие; у них поразительная выносливость; и они не чувствуют боли, как люди. Вот о чем ты забываешь, Ок. Кажется, ударить такого – как ударить ребенка. Но поверь, это все равно что ударить робота, чувствуют они не лучше. Слушай, что я тебе рассказываю, ты сам спал с их бабами и знаешь, что они как будто ничего не чувствуют, ни удовольствия, ни боли, лежат себе, как матрасы, как ты ни изгаляйся. Они все такие. Наверное, нервы не так развиты, как у людей. Скорее как у рыб. Расскажу один странный случай. Когда я еще был в Централе, до перевода сюда, на меня напал один из прирученных самцов. Знаю, нам говорят, будто они никогда не сражаются, но этот совсем уже спла, крыша поехала, и мне еще повезло, что он был не вооружен, а то бы там меня и убил. Мне пришлось его чуть ли не прикончить, чтобы он от меня отцепился. А он все лез и лез. С ума сойти, сколько он вытерпел и бровью не повел. Как какой-то жук, которого надо давить и давить, потому что иначе он не понимает. Ты посмотри. – Дэвидсон склонил стриженную ежиком голову, чтобы показать заскорузлую шишку за ухом. – Почти контузия. И это уже после того, как я сломал ему руку и растоптал рожу в клюквенный соус. Все лез и лез. Вот что главное, Ок: эти сущеныши ленивые, тупые, коварные и не чувствуют боли. С ними надо пожестче и спуску не давать.

– Да не стоит оно стараний, капитан. Чертовы мелкие мрачные зеленые говнюки: не дерутся, не работают, ничего не делают. Только мне на нервы действуют. – Добродушие в ворчании Окнанави не могло скрыть упрямство. Он не бил сущей не потому, что они такие маленькие; это было ясно Оку – а теперь стало ясно и Дэвидсону, и он сразу смирился. Он знал подход к людям.

– Слушай. Ок. Попробуй так. Выбери зачинщиков и скажи, что дашь им дозу галлюциногена. Меск, лайс – что угодно, они их все равно не различают. Но зато боятся. Не перестарайся – и у тебя все получится. Я тебе гарантирую.

– А почему они боятся галиков? – с любопытством поинтересовался бригадир.

– А я почем знаю? Почему бабы боятся крыс? Не жди логики от баб или сущей, Ок! К слову, я сегодня утром махну на Центральный – подобрать тебе какую-нибудь колли?

– Главное, не подбирайся ко всем сразу, чтобы мне на увольнительной что-нибудь досталось, – ухмыльнулся Ок. Мимо прошла группка сущей, тащила длинную балку для клуба, который строился у реки. Фигурки еле плелись, волокли балку, как кучка муравьев – дохлую гусеницу, угрюмо и неуклюже. Окнанави проводил их взглядом, сказал:

– Факт есть факт, капитан: у меня от них мурашки.

Странно это было слышать от сурового и молчаливого мужика вроде Ока.

– Ну, я-то с тобой согласен, собственно: они не стоят возни или риска, Ок. Если бы не этот старпер Любов или если бы полковник хоть раз отступил от Устава, думаю, мы бы вычищали области, которые заселяем, вместо этой самой «добровольной рабочей силы». Рано или поздно их вытеснят, и лучше рано, чем поздно. Таков уж порядок вещей. Примитивные расы всегда уступают дорогу цивилизованным. Или ассимилируются. Но стаю зеленых обезьян попробуй ассимилируй. К тому же, как ты сам сказал, они достаточно умны, чтобы им не доверять. Как те большие обезьяны, которые жили в Африке, как их там звали…

– Гориллы?

– Во-во. Здесь нам лучше без сущей, как было лучше без горилл в Африке. Они стоят у нас на пути… Но Папаша Динг-Донг говорит – пользоваться трудом сущей, вот мы и пользуемся трудом сущей. Пока что. Разобрались? Тогда до вечера, Ок.

– Да, капитан.

Дэвидсон зашел отметиться о том, что забирает вертушку, в штаб «Смита»: куб из сосновых досок четыре на четыре, два стола, кулер с водой, лейтенант Бирно, ковыряющийся в неисправной рации.

– Не сожгите сегодня без меня лагерь, Бирно.

– Привезите мне колли, кэп. Блондиночку. 86–56–90.

– Боже, а больше ничего не надо?

– Люблю, когда они грудастые, а не обвисшие, – Бирно выразительно описал предпочтительные формы в воздухе. Дэвидсон с ухмылкой поднялся по склону к ангару. Взлетев на вертолете над лагерем, он окинул его взглядом: детские кубики, линии тропинок, длинные и щетинистые от пней просеки – все меньше, пока вертолет забирал выше, и тогда глазам предстала зелень нетронутых лесов большого острова, а за той темной зеленью – бледная зелень моря без конца. Теперь «Смит» стал желтым пятнышком, каплей на обширном зеленом полотне.

Дэвидсон перелетел через пролив Смита и лесистый кряж с высокими отрогами, тянувшийся на севере Центрального острова, и к полудню приземлился в Центрвилле. С виду почти как город – по крайней мере, после трех месяцев в лесу; здесь тебе и настоящие улицы, и настоящие здания – построенные с тех пор, как четыре года назад основали Колонию. И не догадаешься, каким Центрвилл раньше был хлипким пограничным поселком, пока не отойдешь на полмили к югу и не увидишь, как над пнями и бетонными площадками торчит золотая башня выше чего угодно в городе. Не самое большое судно, но здесь казался исполином. И ведь это только катер, посадочный модуль, шлюпка; а сам ПСС-корабль, «Шеклтон [23]», находился на высоте в полмиллиона километров, на орбите. А катер – только намек, только намек на величие, мощь, золотую точность и размах звездоходных технологий Земли.

Вот почему при виде корабля из родного дома на глазах Дэвидсона на миг выступили слезы. Он этого не стыдился. Он был патриотом – таким уж родился.

Но уже скоро, когда он шел по улицам с широкими видами на пустоту в обоих концах, на его лицо вернулась улыбка. Потому что бабы и правда были здесь, и сразу видно – свеженькие. Почти все в длинных узких юбках и большой обуви наподобие галош, красной, фиолетовой или золотой, и в золотых или серебристых рубашках с оборками. Уже никаких вырезов на сосках. Мода прошла; а жаль. Прически у всех высокие – наверняка поливают этой своей клейкой штукой. Без слез не взглянешь, но так с волосами делают только бабы, и это раззадоривало. Дэвидсон ухмыльнулся грудастой еврафке, у которой было больше волос, чем головы; в ответ его удостоили не улыбкой, а покачиванием удаляющихся бедер, которые откровенно говорили: за мной, за мной, за мной. Но он не пошел. Рано. Он направился в штаб – казенное здание из быстрокамня и пластиплейта: 40 кабинетов, 10 кулеров с водой, подвальный арсенал, – и там отметился в командовании Центральной колониальной администрации на Новом Таити. Встретил кое-кого из экипажа корабля, подал в Лесничестве заявку на новый полуавтоматический окорочный станок, позвал старого приятеля Джуджу Серенга посидеть в баре «Луау» в четырнадцать ноль ноль.