Новые опасные видения - Коллективные сборники

Сам заглянул в бар на час раньше, чтобы запастись провизией перед тем, как начнется пьянка. Был там Любов, сидел с парой мужиков во флотской форме – какие-то спецы, прибывшие на катере с «Шеклтона». Дэвидсон невысоко ставил флотских – скачут между звездами, а вся грязная, потная, опасная планетная работенка достается армии; но начальство есть начальство, да и все равно смешно поглядеть, как Любов подлизывается к кому угодно в форме. Он говорил, по привычке размахивая руками. Дэвидсон мимоходом хлопнул его по плечу и бросил:

– Привет, Радж, приятель, как жизнь?

Прошел дальше, не дожидаясь хмурого взгляда, хотя и жалел, что пропускает такое зрелище. Даже смешно, до чего Любов его ненавидит. Он просто слишком женственный, как и все умники, вот и завидует мужественности Дэвидсона. Сам-то Дэвидсон не собирался переводить время на ненависть к Любову – он того не стоил.

В «Луау» подавали первосортный стейк из телятины. Что бы сказали там, на старой Земле, если бы увидели, как человек уминает килограмм мяса в один присест? Бедные бобоеды! Потом пришел и Джуджу – как и ожидал Дэвидсон, с выборкой новеньких колли: две пышные красотки, да не невесты, а из сферы отдыха. Ох, иногда колониальная администрация умела угодить! День был долгий и жаркий.

На обратном пути в лагерь он перелетел через пролив Смита на одной высоте с солнцем, что разлеглось на широком золотом мареве над морем. Дэвидсон покачивался в кресле пилота и распевал. Показалась в мареве Земля Смита, и над лагерем стоял дым – темное пятно, словно в печь для отходов попал мазут. Он даже не разбирал за ним домики. Только опустившись на летное поле, увидел он обугленный истребитель, искореженные вертушки, выжженный ангар.

Он снова поднял вертушку и прошел на бреющем над лагерем – так низко, что мог задеть высокий конус печи: единственное, что осталось здесь торчать. Все остальное пропало – лесопилка, котельная, склады, штаб, хижины, бараки, поселение сущей – все. Остались черные остовы да обломки, еще дымившиеся. Но это был не лесной пожар. Лес-то стоял на месте, рядом с развалинами, зеленел. Дэвидсон заложил вираж обратно к летному полю, приземлился и бросился искать мотоцикл – но от него тоже остался только почерневший металлолом среди тлеющих вонючих обломков ангара и техники. Дэвидсон быстро направился по тропинке к лагерю. На пути мимо остова радиостанции снова начал соображать. Не сбиваясь с шага, сошел с тропы за выжженную хижину. Остановился. Прислушался.

Никого. Все тихо. Пожар давно погас; лишь большие штабели древесины еще тлели, раскаленные докрасна под пеплом и углями. Эти продолговатые кучи пепла стоили дороже золота. Но от черных скелетов бараков и хижин дым уже не поднимался – и там в золе виднелись кости.

Теперь, когда Дэвидсон укрылся за радиостанцией, его мозг прояснился и заработал в полную мощь. Варианта было два. Первый: нападение другого лагеря. Какой-то офицер на Кинге или Новой Яве стал совсем спла и пытается совершить планетный переворот. Второй: внепланетное нападение. Он же видел в космопорте Центрального золотую башню. Но если «Шеклтон» вдруг решил попиратствовать, зачем начинать с мелкого лагеря, а не Центрвилля? Нет, это наверняка вторжение, инопланетяне. Какая-то неизвестная раса – а может, и таукитцы или хайнцы решили заявить права на земные колонии. Дэвидсон никогда не доверял чертовым головастым гуманоидам. Наверняка сбросили тепловую бомбу. На острове или рифе где угодно в юго-западном четвертьшарии можно было с легкостью спрятать войска с истребителями, аэромобилями и ядерными боеголовками. Надо вернуться на вертолет и послать сигнал тревоги, а потом оглядеться, провести рекогносцировку, чтобы было о чем докладывать. Он как раз выпрямлялся, как тут услышал голоса.

Не человеческие. Высокие, тихие, говорят тарабарщину. Инопланетяне.

Припав на четвереньки за пластмассовой крышей радиостанции, перекошенной жаром и лежащей на земле, словно крыло летучей мыши, он замер и прислушался.

В нескольких ярдах от него по тропинке прошли четверо сущей. Они были из диких – голые, не считая широких кожаных ремней с ножами и кисетами. Ни шорт, ни кожаного ошейника, как у ручных. Добровольцев в бараках, видимо, сожгли вместе с людьми.

Четверка остановилась неподалеку от его укрытия, медленно переговариваясь на своей тарабарщине, и Дэвидсон затаил дыхание. Не улыбалось, чтобы его заметили. Какого дьявола здесь делают сущи? Они явно могли быть только лазутчиками и разведчиками инопланетных сил.

Один, не замолкая, показал на юг и повернулся, и Дэвидсон разглядел его морду. И узнал. Все сущи на одно лицо, но этот отличался. Дэвидсон сам расписался на этой морде меньше года назад. Тот самый сущ, что стал спла и напал на него в Центре – кровожадный, питомец Любова. Какого черта тут творится?

Мысли Дэвидсона забегали, сложились вместе: с мгновенной реакцией, как обычно, он встал во весь рост – внезапный, высокий, с пистолетом в руке.

– Вы, сущи. Стоять. Спокойно. Не двигаться!

Его голос хлестнул, как кнут. Все четыре зеленых существа не шелохнулись. Тот, что с разбитой мордой, смотрел на него над черными развалинами большими пустыми глазами, в которых не было света.

– Отвечайте. Пожар, кто начал?

Нет ответа.

– Отвечайте, живо-быстро! Не будет ответа – сожгу одного, потом еще одного, потом еще, поняли? Пожар, кто начал?

– Это мы сожгли лагерь, капитан Дэвидсон, – ответил тот, что из Центра, странным тихим голосом, кого-то напомнившим Дэвидсону, какого-то человека. – Все люди мертвы.

– Вы? Что это значит?

Почему-то имя Морды со Шрамом никак не вспоминалось.

– Здесь было двести человек. Девяносто рабов из моего народа. Из леса вышли девять сотен наших. Сначала мы убили людей в лесу, где они валили деревья, потом убили всех здесь, пока горели дома. Я думал, вы погибли. Рад вас видеть, капитан Дэвидсон.

Какое-то безумие – и, конечно же, ложь. Они не могли убить всех – Ока, Бирно, Ван Стена, всех остальных, двести человек, кто-то должен был спастись. У сущей ведь только луки со стрелами. И вообще, сущи на такое не способны. Они не дерутся, не убивают, не ведут войны. Они не проявляют внутривидовую агрессию, другими словами – живые мишени. Они не дают сдачи. И уж точно не вырезают двести человек по щелчку пальцев. Безумие. Тишина, слабая вонь гари, разлитая в теплом вечернем свете, бледно-зеленые рожи с неподвижными глазками, наблюдавшими за ним, – все это не складывалось, безумный сон, кошмар.

– Кто это за вас сделал?

– Девять сотен наших, – ответил Морда со Шрамом все тем же проклятым человечным голосом.

– Нет, я о другом. Кто еще? Кому вы служите? Кто сказал вам, что делать?

– Моя жена.

Тут Дэвидсон заметил, как сменилась стойка суща, но тот скакнул в сторону так прытко, что Дэвидсон промазал, прожег дырку только в плече или руке, а не между глаз. И затем сущ уже налетел – вдвое меньше и легче, но сбил с ног своим весом, потому что Дэвидсон полагался на оружие и не ожидал атаки. Руки у создания были худые, сильные, покрыты грубой шерстью, и, пока Дэвидсон боролся, оно пело.

Его повалили навзничь, прижали, разоружили. На него уставились четыре зеленые морды. Тот, что со шрамом, все еще напевал, не переводя дыхание, – все ту же тарабарщину, но с мелодией. Остальные трое слушали, обнажив зубы в ухмылках. Он никогда не видел, чтобы сущ улыбался. Он никогда не смотрел на морду суща снизу. Всегда сверху вниз. Свысока. Он заставлял себя не сопротивляться, потому что сейчас это было бесполезно. Хоть и мелкие, они взяли числом, а Морда со Шрамом забрал его пистолет. Приходилось выжидать. Но его мутило, дурнота не давала лежать спокойно, вынуждая дергаться и вырываться против его воли. Мелкие руки удерживали его без труда, над ним покачивались их ухмылки.

Морда со Шрамом допел. Присел на груди Дэвидсона с ножом в одной лапе и пистолетом – в другой.

– Вы не умеете петь, капитан Дэвидсон, да? Ну, тогда бегите к своей вертушке, и улетайте, и скажите полковнику в Центре, что лагерь сожжен и все люди убиты.