Камера развернулась обратно к клинике, показав других пациентов во фланелевых пижамах, выглядывающих из окон и показывающих пальцами. Снова силуэт папы в окне, видимый от груди и выше.
Он махал рукой.
Это было невозможно. После второго удара паралич охватил практически все тело. Но он махал. Он энергично приветствовал толпу.
Что-то с ней было не так… Ладонь слишком узкая!
Это была рука Джеймса. Он, должно быть, встал на колени рядом с папой, спрятался за подоконником и высунул руку вверх.
Снова общий план толпы, истерически размахивающей плакатами и быстро теряющей рассудок.
Снова вид окна. Джеймс все махал, притворяясь папой. Затем его ладонь и сжалась в кулак. Два пальца разогнулись в победном жесте V.
Мэри Кэтрин резко выпрямилась, плеснув содовой на покрытый лохматым ковром пол лимузина.
— Ублюдок, — сказала она.
Снова толпа. Люди наконец забыли о приличиях и разразилась воплями. Копы из службы больничной безопасности бросились вперед, размахивая руками и пытаясь утихомирить людей… и тут пошел вид из студии, откуда за всем эти наблюдал дневной ведущий, Пит Леджер. Бывший профессиональный футболист, переквалифицировавшийся в дикторы.
Респектабельный черный мужчина средних лет с острым, подвижным языком, который со временем, наверное, обзаведется собственным ток-шоу.
Глаза у него были красные. Он быстро вытер нос тыльной стороной ладони, громко шмыгнул, сделал глубокий вдох, вымучено улыбнулся в камеру и нетвердым голосом объявил, что они прерываются на рекламу.
— Боже мой, — произнесла Мэри Кэтрин, ни к кому не обращаясь. — Мы по шею в дерьме.
Она вздрогнула, когда дверь лимузина открылась, впуская в салон не отфильтрованный стеклами яркий свет. Машина остановилась.
Она не следила за маршрутом, но характер освещения подсказывал, что они где-то в центре, среди небоскребов. Это была людная боковая улица к юго-западу от Торговой Палаты, и они остановились напротив здания из красного песчаника с рестораном на первом этаже. Вход скрывался под навесом. Портье в ливрее распахнул перед ней дверь.
Он подал ей руку и помог выбраться из машины, что было мило, хоть и совершенно излишне. Портье был старомодный, престарелый и седовласый, и взяв ее за руку, он слегка сжал ее, чуть поклонившись и бросив на нее быстрый взгляд, в котором читалось чуть ли не обожание.
Другой мужчина в обычном старом темном костюме стоял под навесом, ожидая ее. Папа как-то заметил, что оценить калибр ресторана можно по количеству людей, которые заговорят с вами до того, как вы в него войдете. Она еще не и шагу не сделала, а уже повстречала двоих.
— Здрасьте, миз Коззано, — произнес мужчина. — Я Ки Огл.
— О, привет, — сказала она, пожимая его руку. — Вы только приехали?
— Не, я уже забил для нас столик, — сказал он. — Но мне подумалось, что раз уж я вытащил вас с работы в такой дурной день, то как минимум должен выйти и сказать «привет».
— Что ж, очень мило с вашей стороны, — сказала она уклончиво.
Пока что он не выказывал никаких признаков циничного манипулятивного сукиного сына, каким должен был быть. Но и для выводов было еще рановато.
Еще один парень в костюме, который явно здесь работал, чуть не убился, стремглав кинувшись через двери, встретил ее на подходе — он выставил руку перед собой и приближаясь, постепенно сгибал колени, так что подошел к ней чуть ли не на корточках. Мэри Кэтрин по лицу и подчеркнуто галантным манерам узнала в нем итальянца.
Боже, да он рыдает. Правой рукой он сжал ее ладонь, а левой рукой — запястье, как будто только чудовищным усилием воли удержавшись от объятий. Он не произнес ни слова, только качал головой. Его так переполняли эмоции, что он попросту не мог говорить.
— Над баром висит телевизор. Мы только что смотрели CNN, — объяснил Огл. — Это было невероятно.
Внутри ресторана творился какой-то кавардак. Когда Мэри Кэтрин подошла поближе — впереди плачущий итальянец, Огл замыкает — шум усилился, а когда она оказалась внутри, достиг взрывной мощи.
В глубине ресторана располагались уютные маленькие столики, а переднюю его часть занимала длинная стойка, за которым уже не оставалось места. Его заполняли мужчины в костюмах. Это было дорогое заведение, здесь собирались, чтобы подкрепиться мартини и минералкой за пять долларов, крупные оптовики, а также адвокаты и банкиры, которые на них кормились.
Сейчас все они стояли; все они выли, аплодировали, топали ногами, свистели, как будто «Медведи» только что заработали тачдаун [428]. Все они совершенно свихнулись.
И все они смотрели на Мэри Кэтрин
Она замерла на месте, потрясенная и напуганная, и Огл чуть не врезался в нее сзади. Он легонько коснулся ее плеча и наклонился поближе.
— Притворитесь, что их не существует, — сказал он, не повышая голос, но проецируя его по-актерски, чтобы перекрыть гам. — Вы королева Англии, а они — забулдыги в канаве.
Мэри Кэтрин отвернулась. Она избегала взглядов. Она уставилась в спину метрдотеля, который пробивался сквозь толщу костюмов, прокладывая для нее путь, и проследовала за ним в глубину ресторана. Люди в баре скандировали: Коззано! Коззано! Коззано!
Половина сидящих за столиками поднимались со стульев, когда она проходила мимо. Почти все они аплодировали. Метр подвел ее к столику в самом дальнем углу, за перегородкой. По крайней мере хоть какое-то подобие уединения. Только Мэри Кэтрин и Огл.
— Я очень, очень сожалею обо всем этом, — сказал Огл после того, как летучая бригада юных итальянцев в белых фартуках усадила их и снабдила меню, водой и хлебными палочками. — Мне следовало провести вас через задний ход.
— Все нормально, — сказала она.
— Нет-нет, мне очень стыдно, — сказал Огл. — Это ведь моя работа. Очень непрофессионально с моей стороны. Но здешний телек без перерыва крутит CNN и я не обратил внимание, что прямо перед вашим приходом пошел именно этот сюжет.
— Мощный сюжет, — сказала она.
— Это было невероятно, — сказал Огл. Он уставился в пространство.
Его лицо расслабилось, а глаза расфокусировались. Несколько секунд он просидел без движения, едва шевеля губами и качая головой, пока видеомагнитофон в его мозгу повторно воспроизводил сюжет.
Наконец он очнулся, сморгнул и посмотрел на нее.
— Этот момент, когда из Пита Леджера вышибло дух… Не думал, что вообще когда-нибудь такое увижу.
— Я тоже, — сказала она. — Мне он казался выше таких приемчиков.
— Ну, — сказал Огл. — События-то происходят из ряда вон.
Они погрузились в беседу о предварительной кампании и самодеятельных петициях о внесении имени ее отца в бюллетени, подписи под которыми собирали в нескольких штатах, а затем переключились на инсульт и его последствия. Мэри Кэтрин выражалась как можно туманнее, и Огла, казалось, это вполне устраивало; едва беседа затрагивала состояние ее отца или его политические перспективы, Огл слегка краснел, явно чувствуя себя не в своей тарелке, как будто подобные вопросы не укладывались в концепцию южной галантности и он не знал, как на них реагировать.
Ей очень редко выпадал шанс увидеть отца за работой. Но она знала, что именно так он и действует: много болтовни о пустяках. Итальянская манера. Она прекрасно гармонировала со сдержанной учтивостью южанина Огла.
В сущности, Огл, казалось, вообще не испытывал желания говорить о делах — как будто гражданские беспорядки в баре вызвали в нем такое глубокое смущение, что он никак не мог заставить себя вернуться к этой теме. Поэтому, дождавшись подходящей паузы в разговоре, Мэри Кэтрин решили открыть огонь первой.
— Вы зарабатываете на жизнь организацией кампаний. Ни мой отец, ни я никуда не баллотируемся. Зачем вы пригласили меня на обед?
Огл сложил руки на коленях, отвел глаза и некоторое время изучал еду на тарелке, как будто только что заметив ее.
— В моей сфере деятельности довольно людно. Прямо сейчас большинство профессионалов занято проведением кампаний для разных кандидатов. Но не я. Пока что я держу все свои ресурсы при себе.
