Вот таков он был: превратившись в стереотип настолько одномерный, что уже начинал махриться по краям, он нет-нет да и выкидывал что-нибудь совершенно неожиданное. Он снискал сдержанное одобрение многих, последовательно ненавидя Ричарда Никсона с самого его вступления в должность. На слушаниях по утверждению Кларенса Томаса судьей Верховного Суда он встал на сторону Аниты Хилл [438] и произнес длинную речь в ее защиту в Сенате, не стесняясь в выражениях и не упустив возможности указать на полный распад Американских Ценностей.
Всякий раз, когда казалось, что он начинает реабилитироваться в глазах публики, сенатор совершал какую-нибудь реакционную выходку. Последние несколько лет он отмечал День Прав Животных, отправляясь на семейное ранчо в юго-западном Колорадо, чтобы клеймить ягнят перед объективами телекамер. Этим он обеспечивал себе бездонное общественное внимание, подкреплял репутацию пещерного человека и завоевывал бешеную популярность среди фермеров, жителей Запада и вообще всех, кто зарабатывал на жизнь скотоводством. Он мастерски владел искусством наполнения избирательного фонда.
И вот этот выдубленный временем, бессмертный, загадочный гном стоит перед ее трейлером, окруженный — как наконец до нее дошло — агентами Секретной службы. Она никак не могла сообразить, что ей следует делать — то ли убежать и спрятаться, то ли выйти и поздороваться.
Вскоре он уже стучал в дверь и ей пришлось принять решение. Она заколола волосы на затылке и открыла дверь. Но цепочка осталась на месте, и потому дверь приоткрылась всего лишь на несколько дюймов. Она обнаружила, что смотрит поверх этой цепочки в лицо Калеба Рузвельта Маршалла. Они были примерно одного роста.
— Спокойно, женщина, — сказал он, косясь на цепочку. — Я приехал не для того, чтобы сжечь крест на твоей чертовой лужайке.
Она закрыла дверь, сняла цепочку и открыла ее нараспашку.
— Сенатор Маршалл? — сказала она.
— Элеанор Боксвуд Ричмонд?
— Да.
— Убийца Эрвина Дадли Стренга?
— Ну…
— Самый острый язычок на Западе?
Она рассмеялась.
— Если позволите, я бы хотел кое-что с вами обсудить.
— Входите.
— Вам необязательно приглашать всех, — сказал Маршалл, захлопывая дверь перед носом у агентов.
— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила она.
— Я в состоянии клинической смерти. Все, что мне позволено пить — это непонятные смеси, сваренные фармацевтами. Вы себе такие позволить не можете, а я могу только благодаря гонорарам, — сказал он.
Он говорил как человек, привыкший выступать перед миллионными аудиториями.
— Ну что же, тогда садитесь, где удобно.
— Всякий раз, когда я оказываюсь в сидячем или лежачем положении, мне приходит в голову, что я могу уже и не встать, — сказал он. — Для человека моих лет даже сидение становится опасным. Поэтому я надеюсь, что вы не почувствуете себя неловко, если я останусь стоять.
— Вовсе нет.
Элеанор подтащила высокий барный стул, один из артефактов образа жизни среднего класса, и уселась на него, не потеряв ни дюйма по высоте. Таким образом, они могли продолжать разговаривать лицом к лицу.
— Я знаю, что беседа уже отравлена, поскольку вы считаете меня злобным старикашкой, ненавидящим представителей вашей расы, — сказал сенатор Маршалл.
— Эта мысль приходила мне в голову.
— На самом-то деле я ненавижу всего одну вещь — дерьмо. Я ненавижу дерьмо, потому что вырос на ферме и первые тридцать лет жизни провел, кидая его лопатой. Политикой я занялся главным образом потому, что это кабинетная работа, и я, естественно, воображал, что на ней мне не придется больше кидать лопатой дерьмо. Выяснилось, разумеется, что нет ничего более далекого от истины. В итоге я провел всю жизнь по самые ноздри в дерьме, и постепенно узнал о нем все, и возненавидел его еще сильнее, и теперь ненавижу его больше, чем кто угодно на лике земли.
Так вот, причина, по которой куча негров считает, что я ненавижу их, проста: в расовой политике очень много дерьма, даже больше, чем в других аспектах политики, и когда я реагирую на это дерьмо, им кажется, что я реагирую на них. Но это не так. Я реагирую только на дерьмовую политику. Вроде позитивных действий. Это дерьмо. Но гражданские права — вовсе не дерьмо. Я голосовал за них.
— Я это знаю.
— И все эти разные термины — цветные, негры, черные, афроамериканцы — это тоже дерьмо. Полно желающих придумать для негров новое название, но нет никого, кто хочет по-настоящему им помочь, и это — дерьмо. Истина заключается в том, что все люди заслуживают равного обращения, как говорит чертова Конституция, а все остальное — дерьмо.
— Сенатор, я в курсе, что вы не совсем одномерная личность, и я готова трактовать сомнения в вашу пользу, пока вы у меня в гостях.
— Я на это надеялся. Куча негров ненавидят меня до мозга костей и принимаются прыгать и устраивать протесты, как только я показываюсь на горизонте, но я рассудил, что вы способны видеть более ясно. Знаете, почему?
— Почему?
— Потому что детектор дерьма у вас не хуже моего, а это большая редкость.
— Ну что ж, спасибо, сенатор.
— И вы не боитесь им пользоваться.
— Вообще-то для меня это был довольно необычный поступок. Я была в скверном настроении и не могла мыслить связно.
Ответ явно разочровал сенатора Маршалла и привел его в раздражение.
— Дерьмо! Вы мыслили так связно, как это только возможно. Что вы вообще имеете в виду — не могли мыслить связно?
— Я имею в виду, что меня учили вести себя прилично и дипломатично, и я бы ни за что не нарушила этих правил, не будь я в тот момент на самом краю — в эмоциональном смысле.
— Значит, мы с вами по-разному интерпретируем происшедшее. Черт, да я нахожусь на самом краю — в эмоциональном смысле — с тех пор, как мне исполнилось пять лет.
— Этот факт широко обсуждается, да, — сказала Элеанор.
— Вы имели полное право высказать все, что высказали, — произнес сенатор Маршалл. — Вы же понимаете, что Эрл Стронг как политик никогда не оправится от того, что вы с ним сделали?
— Я думаю, вы слишком оптимистичны на этот счет.
— Дерьмо. Опять ваше воспитание?
— Возможно.
— У меня есть стопка опросов толщиной в дюйм. Мы следим за ситуацией. Дьявол, да я в тот же вечер хотел ехать к вам. Но вместо этого я дождался результатов опросов. И, леди — вы разнесли этого сукина сына в клочья. Вы оторвали этому клещу башку. Вы заслуживаете медаль.
Элеанор рассмеялась.
— Медаль? Я бы предпочла работу.
Сенатор Маршал выставил вперед правую руку и посмотрел на Элеанор выжидающе.
Она не знала, что делать. Он был воплощением ненормальности. Она знала это, и он знал, что она знает, и ему было все равно.
Наконец вежливость взяла верх и она пожала ему руку. Он сжал ее ладонь — не вяло, как политик, а с силой, как человек, которому приходится вытаскивать себя из кресел и кроватей. И не отпустил.
— Готово, — сказал он. — Вы наняты.
Элеанор расхохоталась.
— Вы с ума сошли, — сказала она. — О чем вы говорите?
— Я не знаю.
— То есть вы так шутите.
— О нет. Я чертовски серьезен. Вы определенно наняты. Я просто еще не разобрался со всем этим дерьмом.
— Каким дерьмом?
— Должность, уровень по ОУС [439], какой стол вам выделить, какую, черт побери, картинку повесить в вашем кабинете. Понимаете, после того как наймешь кучу народа, а потом большую часть уволишь, осваиваешь главное — встретив годного человека, нанимай его сразу, а с деталями разбирайся потом. И я вас только что нанял.
— Только потому, что я наговорила гадостей Эрлу Стронгу.
— Вы говорили правду, — сказал Калеб Рузвельт Маршалл, — а на это во всем Вашингтоне способны всего несколько человек. И вы говорили ее красиво, что еще необычнее.
Он все еще держал ее за руку.
