— Полегче, пожалуйста, — сказал он. — Для меня это непростой разговор.
— Ладно, — сказала она.
Зрение у нее немного затуманилось, а в носу защипало. Она сделала глубокий бесшумный вдох и взяла себя в руки.
— Причина длительного сосуществования наших семей заключалась в том, что их главами — патриархами — всегда были мудрецы с широким взглядом на вещи. Они умели выбирать пути, сулящие выгоду в далекой перспективе. Люди смотрели на стратегию Коззано и Мейеров и чесали в затылке, но за их действиями всегда обнаруживался какой-то смысл.
— А сейчас что мы делаем? — спросила Мэри Кэтрин.
— Вилли не знает, потому что мне не хочется его волновать, — сказал Мел, — но то дерьмо, которое произошло в феврале, наконец попало в вентилятор.
— Какое дерьмо? Какой вентилятор?
Мел покачал головой из стороны в сторону и вперед-назад, собираясь с мыслями.
— Ты понимаешь, что мы могли просто вытащить Вилли через главный вход Капитолия и вся история попала бы в вечерние новости в тот же день. Но мы выбрали более старомодный подход. Примерно как когда ФДР уже сидел в кресле-каталке, и при этом вряд ли хоть один человек во всей Америке подозревал об этом — настолько надежно он держал СМИ под контролем.
— Мы скрыли серьезность его болезни, — сказала Мэри Кэтрин.
— Верно. Мы позволили его администрации какое-то время управлять штатом, вместо того чтобы просто отречься и передать все этому поцу, вице-губернатору, как того требуют правила, — Мел произнес конец фразы голосом Микки-Мауса, как будто вопрос передачи власти был не более чем глупой формальностью. — Так вот, не исключено, что наш выбор — мой выбор — можно рассматривать как не полностью этичный. И если уж на то пошло, даже незаконный. И рано или поздно кто-то должен был обратить на этот эпизод внимание.
— Позволь кое-что спросить, — сказала Мэри Кэтрин. — Знал ли ты тогда, когда принимал решение, что может дойти до такого?
Мел был уязвлен.
— Разумеется я знал это, девочка! Но это все равно как вытаскивать человека из горящей машины. Ты должен действовать, а не думать о том, не засудит ли он тебя потом за вывихнутое плечо. Я делал, что должен был делать. И делал это хорошо. — Мел повернулся и посмотрел на нее с холодной усмешкой. — Скажем прямо, я был великолепен.
— И к чему же ты ведешь?
— Ты знаешь, кто такая Маркин Калдикотт?
— Конечно, знаю, — она была удивлена, что Мел вообще задал этот вопрос.
— А, ну да, точно. Ты же, наверное, как раз их тех, кто все время слушает «РСА».
Мэри Кэтрин улыбнулась и покачала головой. Большинство считало «Радио Северная Америка» вершиной журналистского мастерства, но Мел по-прежнему числил его где-то между MTV и каналом «Футбол-Арена». Новости он получал на коротких волнах от BBC.
— А что с Маркин Калдикотт? — спросила она.
— Вроде бы она какой-то крутой репортер, — сказал Мел со скепсисом в голосе.
— Можно и так выразиться.
— Она охотится за моей жопой. И я не вкладываю в эти слова никакого сексуального подтекста, — сказал Мел. — Она обзвонила всех, с кем я когда-либо работал. Я могу прочесть мысли этой женщины, как надпись на сраной коробке с хлопьями.
— И что она думает?
— Она бы с удовольствием завалила твоего отца, — сказал Мел, — но тут у нее ручки коротки, потому что Вилли безупречен, а кроме того, последние пару месяцев находится в беспомощном состоянии. И поэтому взамен она собирается выставить меня каким-то Ришелье в ермолке. Серым кардиналом, который дергает за ниточки, пока Коззано пускает слюни в кресле. Ну, ты понимаешь, о чем я.
— О типичном предвыборном скандале.
— Ну да. Она, видимо, сообразила, что Вилли собирается принять участие в гонке, и хочет быть первой, кто откроет по нему огонь. Поэтому я собираюсь превентивно ее обезглавить.
— И как именно ты собираешь сделать это?
— Я собираюсь вернуться на площадь Дэйли, — сказал Мел. Они с Мэри Кэтрин завели привычку общаться на послеинсультном жаргоне Уильяма Коззано. — И пообедать с Марком Маккебом. Политическим репортером из «Триб». И выложить ему все начистоту. Я собираюсь открыть ему всю правду.
Мэри Кэтрин была поражена.
— Ты хочешь сам все рассказать?
Мел взглянул на нее с выражением, которое было чем-то средним между отеческим разочарованием и жалостью.
— Ты в своем уме? Конечно, я не собираюсь говорить все. Я всего лишь притворюсь, что именно это я и делаю.
— О.
— В итоге Маккеб получит жирнющий материал, прямо для первой полосы. Мы опубликуем эту информацию в наиболее выигрышном для нас свете. Мы подрежем Маркин Калдикотт, и ее история, если она вообще рискнет предать ее эфиру, не произведет никакого впечатления. Семья Коззано и его администрация будут реабилитированы полностью, поскольку я, еврейский адвокат-коротышка, возьму всю вину на себя.
— Какой же ты молодец, — сказала Мэри Кэтрин.
Мел расхохотался, хлопая ладонями по рулевому колесу.
— Ха! Молодец! Это мне нравится. Умеют же некоторые преуменьшать. «Какой же ты молодец», — передразнил он ее беззлобно и снова захохотал. Мэри Кэтрин почувствовала, что лицо у нее горит. — Послушай, дитя мое, дело тут не в том, молодец я или нет. Речь не о добре и зле, речь может идти только о минимизации потерь. И именно эту задачу я и пытаюсь решить.
— Окей.
— Я собираюсь приложить все усилия, чтобы выставить нас в наилучшем свете, — продолжал Мел уже с некоторым раздражением, — и ты, глядя на это как на проявление альтруизма, просто-таки убиваешь меня. Похоже, у тебя не получается уловить и оценить мастерство, который я тут демонстрирую.
— Извини. По-моему, твой замысел по-настоящему хитроумен, — сказала она, сама ощущая легкое раздражение.
— Спасибо. Этот комплимент я могу принять. Теперь мы с тобой на одной волне.
— Хорошо.
— И мы оба слушаем одну и ту же станцию, — продолжал Мел, расширяя метафору. — Оба слушаем BBC, а не это дерьмове РСА. — Последние слова он произнес таким высокомерным и сардоническим тоном, что оба засмеялись, хотя и довольно нервным смехом. — Поэтому давай оставим в стороне это слезливое сентиментальное дерьмо и постараемся по мере сил облагодетельствовать несколько следующих поколений наших семей.
— Окей.
— Прямо сейчас самое эффективное действие в этом направлении для меня, Мела Мейера, заключается в том, чтобы свалить из Доджа [444].
— Что ты имеешь в виду?
Мел грустно вздохнул, как будто до сих пор надеялся, что Мэри Кэтрин начнет, наконец, понимать его с полуслова.
— Иисусе, девочка, сегодня вечером я собираюсь выйти перед публикой. Сообщить всему миру, что совершил неэтичный поступок. Я собираюсь пожать плоды решений, которые принимал в январе и феврале. Это были хорошие решения, но воздаяние за них неизбежно. Так вот, могу ли я оставаться ближайшим советником и конфидентом клана Коззано после того, как выставлю себя коварным и бессовестным гомункулом? Весь смысл предприятия заключается в том, чтобы собрать на себя все помои и поношения, а затем убежать подальше, унося их с собой. Потому что если я останусь поблизости, то перепачкаю всех вас.
По мере того, как Мел говорил, ситуация начала проясняться, и эмоциональная туча, омрачившая начало их разговора, унеслось прочь. Мэри Кэтрин расслабилась.
— И как далеко ты собираешься убежать?
— О, очень далеко, по крайней мере, на некоторое время. Я формально разорву отношения с твоим отцом, откажусь от обязанностей его адвоката и передам его дела Ти Аддисону из «Нортон, Аддисон, Голдберг и Грин». Ти о вас позаботится, ребята. Я останусь на связи, но это последний раз, когда я являюсь в Тасколу лично. Ничто не помешает нам встретиться, если ты заглянешь в Чикаго, но только в неформальной обстановке — скажем, за ленчем. Если кто-то из медиа заметит нечто большее, это будет воспринято так, будто я прячусь в тени и по-прежнему дергаю за ниточки.
