— Привет, дорогая, добро пожаловать на последний фронтир.
Знакомый хриплый голос проорал из-за угла:
— Проклятье, Патти, не спугни ее! Заходите, Элеанор.
Элеанор вошла и обнаружила сенатора завтракающим.
— Присаживайтесь, — сказал он, махнув на одно из тяжелых кожаных кресел.
— Доброе утро, сенатор, как ваше самочувствие?
— Как всегда говеное, да и бог с ним. Будь я проклят, если стану принимать обезболивающие. У меня и без них осталось не так много работающих мозговых клеток.
Они принялись болтать о ее переезде в Александрию. Калеб проявлял удивительную для сенатора неспешность. Элеанор не переставала гадать, когда же он объяснит, зачем ее нанял. Наконец она спросила сама.
— Не поговорить ли нам о том, что я буду делать?
— Конечно, почему нет. Что вы хотите делать?
— Я не знаю. Все никак не могу привыкнуть, что я здесь.
— Как насчет должности моего пресс-секретаря?
Элеанор не смогла сдержать хохота. Сначала она вежливо хихикнула, решив, что он пошутил. А затем, когда до нее дошло, что он серьезен, расхохоталась в полный голос.
— Сенатор, вы совершенно рехнулись.
— Видели когда-нибудь один из этих дурацких старых вестернов, в которых злодеи въезжают в город и сразу принимаются палить во все стороны? Они стреляют по окнам, по бочкам с водой и по людям на балконах. Мне всегда казалось, что это ужасно весело. Чего уж, я тут надолго не задержусь, мне многое надо сказать и нужен человек, способный говорить за меня от всей души, а не один из этих специалистов по словесному массажу и бессмысленным звукам. Мы с вами, юная леди, должны проделать несколько дырок в этом проклятом городе, прежде чем моя скачка закончится.
Говоря, Маршалл не мог скрыть сильнейшую боль. Он так разозлился на эту боль и так разволновался, что опрокинул кофе, залив им весь стол.
— Проклятый сукин сын! — завопил он.
Патти выглянула из-за угла и спросила:
— Опять, Ваша Милость?
— Сука, — ответил он, швырнув в нее пропитанным кофе номером «Вашингтон Пост».
Затем лицо его свела судорога, он сложился пополам в кресле, уронил голову на стол и на несколько мгновений застыл в этой позе.
Элеанор в ужасе посмотрела на Патти в поисках подсказки. Патти, казалось, ничего не заметила. Она подмигнула Элеанор и сказала:
— У нас очень чопорный офис.
Пока она устраняла непорядок, Элеанор помогла сенатору перебраться в маленькую комнату для переговоров и усадила в кресло. Обошла стол и уселась напротив него.
Маршалл, нахохлившись, сказал:
— Со всей серьезностью, Элеанор, я думал над вашим назначением долго и напряженно. У меня осталось очень мало времени. Не артрит — моя проблема. Это галопирующий рак костей. У меня есть самое большое три месяца активной жизни.
— О боже, сенатор, мне так жаль.
— Избавьте меня от этого. И зовите меня Калеб.
— Если есть хоть что-то…
— Да. Заткнитесь и секунду послушайте.
— Окей, — сказала Элеанор.
— Я застрял в партии, которую когда-то создали для индивидуалистов, и которая теперь предназначена для того, чтобы их контролировать. Проповедники, мономаньяки и прочие повернутые на контроле психи понятия не имеют, в чем суть Соединенных Штатов. И они победят. Но я свой вклад внесу. Вот он.
На столе лежала переплетенная в кожу книга. На обложке золотом было вытиснено:
ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ И ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ
СЕН. КАЛЕБА РУЗВЕЛЬТА МАРШАЛЛА
Маршалл дотянулся до книги и пихнул ее через стол в сторону Элеанор. Она успела поймать ее до того, как книга плюхнулась ей на колени.
— У меня, разумеется, есть пресс-секретарь, — сказал Маршалл. — А у него в подчинении целая толпа пресс-агентов, черт их побери. Я продолжу использовать их для оглашения дежурных заявлений и для связи с местными говорящими головами. Я хочу, чтобы вы работали вот над этим и ждали звонка.
— Сенатор, я думала, вы собирались похоронить меня где-нибудь в дальнем углу своей администрации.
— Ну а я не собирался.
— Но ваши избиратели вас возненавидят.
— Элеанор, мне насрать. Принимайтесь за работу.
Элеанор унесла книгу в соседний кабинет, маленький, но удобный, с видом на Капитолий. Патти уже суетилась здесь, нанося последние штрихи. Барахло Элеанор успели привезти и распаковать. Ее личные вещи выглядели в этом величественном здании убого.
Патти шмыгала носом.
— Я люблю старика, Элеанор, — сказала она. — Он самый достойный человек в этом городе, и он умирает.
— Как много народу знает об этом?
— Почти весь Холм.
Элеанор села в кожаное кресло за огромный деревянный стол и поглядела на стены, украшенные предметами искусства хопи и навахо. На одном углу стола стояла фотография ее детей, а на другом — дюжина роз от Рея дель Валле с запиской: «Снеси их, тигрица».
Не успела она раскрыть книгу сенатора, зазвонил телефон. Это была Патти.
— С вами хочет поговорить доктор Хантер П. Лоуренс, Элеанор.
— Хорошо, соединяйте.
Элеанор всем сердцем не любила профессора. Он принадлежал к новому поколения говорящих голов, превративших цивилизованные шоу вроде «Встречи с прессой» в интеллектуальный эквивалент Всемирной Федерации Реслинга. Формат шоу Лоуренса был прост: жертву усаживали на стул в центре студии, а двое комментаторов, как бы принадлежащих к левому и правому крылу, принимались осыпать ее оскорблениями. Если комментарии были недостаточно гнусными, в дело вступал сам профессор и поддавал жару. Рейтинги у шоу зашкаливали.
— Алло? — сказала она.
— Мисс Ричмонд, это доктор Лоуренс из «Вашингтонского электрического стула». Добро пожаловать в город.
Странно было слышать знаменитый голос в телефонной трубке. Ей казалось, что она давно знакома с этим человеком, хоть это было и не так.
— Спасибо, доктор Лоуренс. Чем могу помочь вам?
— Мы хотели бы пригласить вас на наше шоу на следующей неделе, — приветливо сказал он.
— Ох, это очень лестно, но я уверена, что не представляю ни для кого никакого интереса.
— Напротив. Вы приобрели широкую известность, порвав на части того неонациста. Ваше выступление в защиту латиноамериканцев тоже было весьма впечатляющим. Ваши взаимоотношения с этим ископаемым, Маршаллом — тема для можества бесед. И давайте говорить прямо — известных черных женщин совсем немного. Мы устали от обычных подозреваемых.
Элеанор явилась сегодня на работу со всем энтузиазмом новичка. Если бы доктор Лоуренс позвонил на несколько минут раньше, она бы, может быть, даже не обиделась бы. Однако новости о раке костей переменили ее настроение. У нее даже не было времени, чтобы их переварить; она пребывала в совершенном смятении.
— А в чем проблема, доктор Лоуренс? Тетушка Джемайма [458] отказалась в последнюю минуту?
Долгое молчание.
— Эээ…
— Если вам понадобилась черная женщина, то почему бы вам хотя бы раз в жизни не прогуляться на восток от парка «Рок Крик» и не подцепить какую-нибудь прямо на улице? Некоторые из них делают уборку так, что закачаешься.
— Вообще-то нам нужна не первая встречная.
— Могу порекомендовать вам нескольких монашек из моей старой школы, которые могли бы поучить вас самой обычной вежливости. Когда вы немного разберетесь в теме, звоните моей черной женской заднице снова, потолкуем.
Элеанор швырнула трубку с такой силой, что телефон подпрыгнул.
Из комнаты для переговоров раздалось завывание и прерывистый хохот.
— Вам помочь, Калеб? — закричала Элеанор.
— Вы просто-таки гений пиара! — закричал он в ответ. — Он же лично вам позвонил! Обычно он поручает это своим клевретам!
— Вы мне настроение испортили.
— Это было великолепно. Эта история разойдется по всему городу и вас станут вожделеть еще сильнее, чем сейчас. И захотели бы, а лучше не придумали.
— С кем я должна быть вежлива?
— Из этих холоднокровных защеканцев — ни с кем, — проухал Маршалл. — Они лепят свои программы, как бумажные сосиски. Им надо чему-то заполнять каждый вечер эфир. Их картотеки забиты белыми мужиками и всех из за это пилят. Если им удасться заманить вас на ТВ, они смогут кивать на вас как на доказательство радикальной широты взглядов.
