— Нет, — сказал я. — Если Тулия его нашла, он уже не гипотетический.
— Поправка принята, — сказал Джезри. — Кто этот влиятельный фид?
— Игнета Фораль, — ответила Тулия.
— Фамилия смутно знакомая, — заметил Джезри.
— Форали разбогатели несколько столетий назад, то есть, по мирским меркам, это древнее и солидное семейство. Они тесно связаны с матическим миром — особенно с Барито.
Концент светительницы Барито стоит в устье большой реки. Когда она не пересыхает и не меняет русло, а уровень моря ведёт себя прилично и оно не забито паковым льдом, здешние формы рельефа образуют большую удобную гавань. Примерно треть времени, прошедшего от Реконструкции, вокруг стен Барито существовал большой город, не всегда один и тот же, конечно. Концент процветал в том числе за счёт поддержки таких людей, как Форали. Многие будущие политики, юристы и бизнесмены учились в унарском матике Барито у тамошних проциан.
— Что нам позволено о ней знать? — спросил Джезри.
Он очень точно сформулировал вопрос. Раз в год, на свой аперт, унарии получают сводку мирских новостей за прошедший год. Перед каждым деценальным апертом они просматривают предыдущие ежегодные сводки и составляют десятилетнюю, которая и поступает в нашу библиотеку. Критерий отбора один: событие должно по-прежнему представлять интерес. Это исключало почти все новости, заполнявшие мирские ежедневные газеты и передачи. Джезри спрашивал Тулию, совершила ли Игнета Фораль что-нибудь, достойное итоговой сводки.
— Она занимала важный пост в правительстве — входила в число самых высокопоставленных людей — и выступала против небесного эмиссара. Он её убрал.
— Казнил?
— Нет.
— Бросил в темницу?
— Нет. Просто уволил. Думаю, теперь она на какой-то другой работе и по-прежнему обладает достаточным влиянием, чтобы призвать столетника.
— Так она была фидом сууры Акулой?
— Игнета Фораль провела шесть лет в унарском матике Барито и написала работу по сравнению трудов Пафлагона с трудами некоторых… э…
— Людей вроде Пафлагона, — нетерпеливо закончил Джезри.
— Да, прошедших столетий.
— Ты её прочла?
— У нас нет экземпляра. Может быть, через десять лет. Я сходила в нижний лабиринт и просунула через решётку запрос.
Кому-то в Барито — скорее всего, фиду-унарию — придётся переписать работу Фораль от руки и прислать нам. Когда книга очень популярна, фиды делают это по собственному почину, и книги расходятся по другим матикам.
— Богатая семья могла бы и машинным способом напечатать, — заметил Джезри.
— Слишком вульгарно, — сказала Тулия. — Однако я знаю название. «Множественность миров. Сравнительный анализ халикаарнийских поликосмических воззрений».
— Хм. Чувствуешь себя букашкой под процианской лупой, — заметил я.
— В Барито проциане очень сильны, — напомнила Тулия. — Фораль недалеко бы уехала, если бы назвала работу «Почему халикаарнийцы настолько умнее нас».
Я с опозданием вспомнил, что Тулия теперь принадлежит к процианскому ордену.
— Итак, она изучала поликосмизм, — сказал Джезри, пока мы не переругались. — Какое событие доступно наблюдениям со звёздокруга и одновременно делает актуальным поликосмический взгляд? — Он никогда не задавал такого рода вопросов, если не знал ответа заранее. — Держу пари, что-то не так с солнцем.
Я было фыркнул, но сдержался, вспомнив, что Самманн и впрямь смотрел на солнце.
— Что-то видимое невооружённым глазом?
— Солнечные пятна. Вспышки на солнце. Они могут влиять на нашу погоду и всё такое. А с эпохи Праксиса атмосфера нас от них не защищает.
— Если так, то почему Ороло смотрел на полюс?
— Полярное сияние, — безапелляционно заявил Джезри. — Оно отзывается на солнечные вспышки.
— За всё это время у нас не было ни одного приличного северного сияния, — заметила Тулия, улыбаясь, как довольная кошка.
— Видимых невооружённым глазом — да, — сказал Джезри. — А вот на нашей табуле можно будет прекрасно изучить не только полярное сияние, но и само солнце.
— Занятно, что, когда на ней есть что-нибудь хорошее, она становится «нашей» табулой, — проговорил я задумчиво.
— Если суура Трестана проведает, табула снова станет «твоей», — сказала Тулия. Мы с ней рассмеялись, Джезри — нет.
— Говоря серьёзно, — продолжила Тулия, — эта гипотеза не объясняет, почему призвали Пафлагона. Вспышки на солнце может изучать любой космограф.
— Ты спрашиваешь, в чём связь с поликосмизмом? — уточнил Джезри.
— Да.
— Может, её и нет, — предположил я. — Может, Игнете Фораль понадобился космограф и она случайно вспомнила Пафлагона.
— Может, её осудили за ересь, а Пафлагона выдернули, чтобы сжечь вместе с ней, — добавил Джезри.
За несколько минут мы придумали ещё с пяток подобных гипотез, потом отбросили их все и согласились, что Пафлагона призвали по какой-то существенной причине.
Джезри сказал:
— Древние теоры начали говорить о поликосме в связи со звёздами: как они рождаются и что в них происходит.
— Нуклеосинтез и всё такое, — подхватила Тулия.
— А ещё — как при взрыве звёзд образуются планеты…
— И мы, — закончил я.
— Да, — сказал Джезри. — Отсюда вопрос: почему все эти процессы в точности таковы, чтобы вести к возникновению жизни? Вопрос скользкий. Богопоклонники говорят: «Бог создал космос специально для нас». Но поликосмический ответ таков: «Нет, космосов много, одни годятся для жизни, другие нет — мы видим лишь тот, в котором можем существовать». Вот истоки той философии, которую нравится изучать сууре Акулое.
— Теперь я, кажется, понимаю, почему ты заговорил про солнце, — сказал я. — Может, с ним и правда что-то не так. Например, получены новые данные, и они противоречат теорике того, что должно происходить в недрах звёзд. И следствия затрагивают поликосмические теории, которыми занимается Пафлагон.
— Или — более вероятно — так ошибочно полагает Игнета Фораль, поэтому она отправила Пафлагона ловить чёрную кошку в тёмной комнате, — сказал Джезри.
— У меня сложилось впечатление, что она очень умна, — возразила Тулия, но Джезри уже не слушал. Он повернулся ко мне:
— Я хочу посмотреть табулу вместе с тобой. Или без тебя, если тебе некогда.
Его предложение не понравилось мне по двенадцати разным причинам, но я не мог этого сказать, не выставив себя свиньёй и не создав впечатление, будто хочу монополизировать табулу.
— Хорошо, — сказал я.
— А ты уверен, что это стоит делать? — спросила Тулия, ясно давая понять, что, по её мнению, не стоит. Назревала ссора, но тут мы увидели, что к нам решительно направляется суура Ала.
— Ох-хо, — проговорил Джезри.
Я никогда не мог сформулировать, в чём Алина необычность. Порой во время лекций или провенера я ловил себя на том, что с любопытством её разглядываю. Лицо у неё было круглое, а шея — тонкая, что ещё подчёркивалось короткой стрижкой. (Ала подстриглась в аперт и с тех пор кто-то из суур подравнивал ей прическу.) Глаза и рот большие, носик — маленький, острый, да и вся она была маленькая и худая, особенно рядом с округлой Тулией. Почему-то чувствовалось, что облик очень подходит к её характеру.
— Восьмисотый раз за последние три месяца фраа Эразмас в центре оживлённого разговора. Вдали от чужих ушей. Выразительно поглядывает на небо и на владение Шуфа, — начала она, не теряя времени на приветствия. — Не трудитесь оправдываться, я знаю, вы что-то задумали. Много недель назад.
Мы довольно долго стояли в молчании. Сердце у меня колотилось. Ала обводила наши лица глазами-прожекторами.
— Ладно, не будем трудиться, — сказал Джезри, но на большее его не хватило. Вновь наступила долгая тишина. Я ждал, что сейчас Ала вспыхнет и пригрозит нам инквизицией. Но нет — лицо её как будто осунулось, и мне показалось, что сейчас на нём проступят другие чувства — я не знал какие. Однако Ала только решительно сдвинула брови, повернулась к нам спиной и зашагала прочь. Когда она отошла на несколько шагов, Тулия припустила следом. Мы с Джезри остались вдвоём.
