— Жуть, — сказал он.
— Думаешь, она нас заложит? — Я постарался произнести это иронически, в смысле: «ты правда такой дурак, что думаешь, будто она нас заложит?», но Джезри принял мои слова за чистую монету.
— Для неё это отличный способ выслужиться перед инспектрисой.
— Однако она специально подошла к нам, когда никого рядом не было, — напомнил я.
— Может, она хочет потребовать от нас плату за молчание?
— Что мы можем ей предложить? — фыркнул я.
Джезри задумался и пожал плечами.
— Себя?
— А вот теперь ты пошлишь. Почему не сказать хотя бы «свою любовь»?
— Потому что я не питаю любви к Але, — буркнул Джезри, — да и она ко мне.
— Брось, не такая уж она гадкая.
— Как ты можешь так говорить после того, что она нам устроила?
— Может, она просто хотела предупредить, что мы слишком заметно себя ведём.
— Ну, тут она права, — согласился Джезри. — Хватит нам говорить на виду у всего матика.
— Ты можешь предложить что-нибудь получше?
— Да. Нижний подвал Шуфова владения, следующий раз, как Арсибальт подаст знак.
* * *
Случай представился меньше чем через четыре часа. Внешне всё шло гладко. Арсибальт подал знак. Мы с Джезри заметили это из разных мест и пришли во владение Шуфа независимо. Никого, кроме Арсибальта, там не было. Мы с Джезри спустились в склеп и приступили к работе.
С другой стороны, всё с самого начала было не так. Я ходил во владение Шуфа окольной дорогой, через страничную рощу, каждый раз немного другим путём, Джезри же отправился от моста прямым курсом. Впрочем, нельзя сказать, что я больше преуспел в конспирации, поскольку встретил не менее четырёх гуляющих инаков, а перед самым владением Шуфа чуть не споткнулся о сууру Тари и фраа Бранша, которые тесно общались, глубоко забравшись друг дружке в стлы.
Я вошёл в здание с намерением отменить всю затею, но Джезри уговорил меня спуститься. Арсибальт, уже порядком напуганный, остался нести дозор. Итак, мы втиснулись в крохотный склеп, где я столько времени провёл в одиночестве. Но с Джезри всё было иначе. Я привык к геометрическому искажению от «рыбьего глаза», он — нет, и долго увеличивал разные предметы, просто чтобы посмотреть, как они выглядят. Я в первые разы проделывал то же самое, но сейчас мне хотелось на него заорать. Джезри как будто не понимал, что у нас нет времени. Заинтересовавшись чем-то, он говорил слишком громко. Обоим нам пришлось выходить в сортир; я объяснил Джезри, что приоткрытая дверь означает: «в здании никого нет».
Прошло, наверное, часа два-три, прежде чем мы занялись, наконец, солнцем. Табула позволяла изучать его не хуже, чем далёкие звёзды. Её яркость была ограничена, поэтому солнце представало не слепящим термоядерным шаром, а чётко очерченным диском — ярким, разумеется, но не таким, чтобы на него нельзя было смотреть. Если увеличить изображение и уменьшить яркость, можно было увидеть пятна. Я не мог сказать, слишком ли их много. Джезри тоже. Ещё приглушив солнечный диск, мы поискали на лимбе вспышки, но тоже ничего особенного не нашли. Ни я, ни он в этом толком не разбирались. Мы никогда прежде не обращали особого внимания на солнце, считая его противной и непредсказуемой звездой, помехой в изучении других звёзд.
Отчаявшись и убедив себя, что гипотеза про Самманна и очки неверна, а мы зазря убили полдня, мы пошли наверх, но дверь оказалась закрыта. В здании кто-то был.
Мы прождали полчаса. Возможно, Арсибальт закрыл дверь по ошибке: я тихонько поднялся и приложил к ней ухо. Арсибальт с кем-то разговаривал, и чем дольше я вслушивался в приглушённые голоса, тем больше убеждался, что с ним суура Ала. Она нас выследила!
На моё сообщение о том, что происходит, Джезри ответил очередной гадостью про Алу. Получасом позже она всё ещё была там. Нам с Джезри отчаянно хотелось есть. Арсибальт наверняка впал в животную панику.
Очевидно, по меньшей мере один человек раскрыл (или вот-вот должен был раскрыть) нашу тайну. Мы сидели в темноте на корточках, запертые, как крысы, и обдумывали последствия. Вести себя так, будто ничего не произошло, было бы глупо. Поэтому мы вынули из-под себя полипласт, завернули в него табулу и затолкали её так далеко, как только смогли, — в самое дальнее место, которое Арсибальт успел раскопать. Потом мы взяли лопату и накидали сверху четыре фута земли, основательно при этом перемазавшись. Затем я снова поднялся по лестнице и приложил ухо к двери. На сей раз я ничего не услышал. Однако дверь была по-прежнему закрыта.
— Видимо, Арсибальт променял нас на ужин, — сказал я, спустившись в склеп. — Но держу пари, Ала ещё там.
— Не в её характере бросать неоконченное дело, — заметил Джезри.
— Впервые слышу, как ты говоришь о ней что-то хорошее.
— Так что, по-твоему, нам делать, Раз?
Никогда прежде Джезри не интересовался моим мнением по какому бы то ни было поводу. С минуту я смаковал новое ощущение, потом сказал:
— Если она намерена нас заложить, то мне в любом случае крышка. Но ты ещё можешь выкрутиться. Так что выйдем вместе. Накройся стлой и дуй прямиком к чёрному ходу. Я заговорю с Алой — ты за это время успеешь скрыться.
— Договорились, — сказал Джезри. — Спасибо, Раз. И учти: если она тебя домогается…
— Заткнись.
— Ладно, пошли. — Джезри натянул стлу на лицо, но я заметил, что одновременно он трясёт головой. — И вот такое у нас тут считается захватывающими приключениями!
— Может быть, твоё желание сбудется, и с миром что-нибудь произойдёт.
— Я думал, что уже, — сказал Джезри, кивая на то место, где мы спрятали табулу. — Но пока ничего нет, кроме солнечных пятен.
Дверь открылась, и на нас упал свет.
— Здравствуйте, мальчики, — сказала суура Ала. — Выход потеряли?
Джезри был закутан с головой — его лица она не видела. Он взбежал по лестнице, почти что оттолкнув Алу, и ринулся к чёрному ходу. Я рванул за ним и оказался лицом к лицу с Алой в тот самый миг, как сверху раздался ужасающий грохот. Джезри растянулся на пороге, укрытый задравшейся стлой от пояса и выше.
— Без толку прятаться, Джезри. Я твою улыбку везде узнаю! — крикнула Ала.
Джезри встал на четвереньки, натянул стлу на зад, вскочил и был таков. Теперь, когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что Ала натянула поперёк выхода свою хорду, примерно на уровне щиколоток, привязав её к двум стульям. Неподвязанную стлу она придерживала рукой.
— Арсибальт ушёл час назад. — Ала наклонилась, чтобы отвязать хорду. — Думаю, из него половина жира с по́том вытекла.
Я даже не улыбнулся, прекрасно понимая, что при желании она может сказать что-нибудь не менее смешное про меня или про Джезри.
— Никак, язык проглотил? — спросила Ала после довольно долгого молчания.
— Многие ли ещё знают?
— Ты хочешь знать, многим ли я сказала? Или многие ли догадались сами?
— Э… наверное, и то, и то.
— Я никому не говорила. Что до второго вопроса, догадаться мог каждый, кто смотрит на тебя столько же, сколько я. То есть, думаю… никто.
— А почему ты столько на меня смотришь?
Она закатила глаза.
— Отличный вопрос!
— Послушай, Ала, чего ты добиваешься?
— По правилам игры я не должна тебе говорить.
— Если ты хочешь стать кем-то вроде младшей инспектрисы — Трестаниной добровольной помощницы, — то вперёд! Иди и скажи ей. На рассвете я выйду в дневные ворота и отправлюсь искать Ороло.
Ала как раз завязывала хорду. При моих словах её стла как будто стала в два раза больше — так сжалась сама Ала. Из неё словно выпустили весь воздух. Большие глаза на мгновение закрылись. Другая девушка на её месте разрыдалась бы.
Не могу описать, каким чудовищем я себя почувствовал. Я прислонился к стене и с размаху саданул о неё затылком, как будто хотел вырваться из своей омерзительной оболочки. Никакого результата.
Ала открыла глаза. Они блестели от слёз, но видели всё. Догадаться мог каждый, кто смотрит на тебя столько же, сколько я. То есть, думаю… никто.
