Вокруг был девятнадцатый век, запах плесневелого дерева и шифера, а в каких-то двадцати футах начиналась улица верхнего уровня, по которой носились электромобили. Между двумя мирами пролегала металлическая балка шириной около восьми дюймов, тускло освещаемая фарами машин и заросшая грязью. Она упиралась в кирпичную дымовую трубу, которая выходила из крыши рядом с окном. Одной ногой Фил уже стоял на балке. Внизу чернели два этажа почти кромешной тьмы.
То, что случилось дальше, можно бы объяснить действием наркотика, который Джуно подмешала ему в виски, однако Фил списал это на влияние Везунчика и последних слов Сачеверелла, странных и в то же время будоражащих воображение. В обычной жизни Фил был далек от спорта и совершенно точно боялся высоты.
Тем не менее он медленно встал, отпустил подоконник, немного побалансировал на балке и резво побежал вперед. Очутившись на другом конце балки, он неуклюже перевалился через заграждение и упал на тротуар.
В тот же миг сияющая голубая игла пронзила мрак за его спиной. Она по диагонали перерезала балку, полыхнула красным о черную «крышу» над домом Эккели и погасла.
Секунду балка не двигалась с места, затем начала медленно разваливаться. С крыши лениво сползла дымовая труба. Внизу раздались крики и пронзительный визг. Крыша дома съехала на фут и замерла. Поднялось грибоподобное облако пыли.
Фил стоял на улице; неподалеку у тротуара желтело такси. Ему подумалось, что молодчики доктора Ромадки вооружены такими же орто-пушками, что и люди Бримстайна. Еще он успел испугаться за судьбу тех, кто остался на полуразрушенном чердаке. Где-то за стеной громогласно чертыхалась Джуно.
А в следующий миг он уже садился в такси.
— В «Загорелую ракету», — сказал Фил водителю. — Это вроде ночного клуба.
— Ага, я в курсе, — многозначительно ответил водитель, глядя на Фила смиренным взглядом того, кто уже не пытается образумить ближнего, по собственной воле обрекающего себя на погибель.
IX
Где-то неподалеку от темного входа в «Загорелую ракету» томно и меланхолично пели «Хандру на рубеже тысячелетья». У дверей не было ни роботов, ни охранников, ни администратора. По-видимому, завсегдатаи и так знали дорогу.
А их внутри оказалось немало. Они сидели за столиками в агрессивной тишине, бросающей вызов оживленной сутолоке былых времен — и нелепой вере в то, что от этой сутолоки может быть какой-то толк. Ни музыкальных автоматов по углам, ни телевизионных экранов, ни «ручного радио» в стенах у столиков... Четыре музыканта на сцене наигрывали старинный джаз на старинных музыкальных инструментах, а в янтарном свете единственного прожектора стояла темнокожая, обманчиво апатичная певица в блестящем платье с длинными рукавами и высоким воротником.
Сегодня у меня на сердце боль,
Мои друзья — свет натриевой лампы и алкоголь...
Из противоположных углов зала вышли парень и девушка. Они вдруг заметили друг друга.
— Барашек! — воскликнул он.
Она застыла как вкопанная; он подошел и влепил ей пощечину, от которой вздрогнули ее рыжие кудри.
— Мумусик! — закричала она и отвесила ему звонкую оплеуху.
Глаза парня закатились в экстазе, а на щеке вспыхнул след девичьей ладошки. Они ритуально взялись за руки и начали целоваться.
... А в голове стучится мысль одна,
Что весь наш мир давно сошел с ума.
Слетел с орбиты, звезданулся,
Лет сто назад на космосе рехнулся...
В этот миг Фил заметил в дальнем углу зала шелковистый глянец темных волос Мици Ромадки и ее черный плащ. Внезапно ощутив легкую тревогу, он двинулся к ней.
Ты туфли на платформе убери,
И с новостями тут не мельтеши.
Ведь душит меня с самого утра —
На рубеже столетья
И третьего тысячелетья —
Такая лунная
хандра...
Песня закончилась, слушатели тихо и одобрительно зашипели. Фил остановился в нескольких футах от столика, за которым в компании трех молодых людей сидела Мици. Они демонстративно держались от нее подальше, словно устроили ей бойкот.
Эти трое, не издавая ни звука, излучали небывалую суровость, которая (пусть и в гораздо меньшей степени) была свойственна всем завсегдатаям клуба, — тихое своенравие заправских убийц.
Вдруг Мици обернулась (вечерней маски на ней не было), увидела его и восторженно закричала: «Фил!», хотя в глазах ее явственно читалась тревога. Затем она подошла и левой рукой влепила ему пощечину.
Он занес было руку в ответном ударе, но лишь легонько хлопнул ее по щеке. Мици явно обиделась, однако к своим друзьям повернулась с широкой улыбкой.
— Ребята! — весело сказала она. — Это Фил. Фил, это Карстерс, Ллуэлин и Бак.
Голова Карстерса по форме напоминала грушу. Он безразлично обратился к Мици:
— Тот самый клоун, которому ты выболтала наши планы?
Ллуэлин — явно англичанин и притом очень чернокожий — заметил:
— Вдобавок ты сообщила ему, где мы будем. Странно, что он не притащил с собой полицию.
У Бака было ястребиное лицо и кентуккский выговор, словно вызубренный по обучающим лентам.
— Ващет п’лиция здесь еще никого не повязывала, — сказал он. — Заткнись, От! — Последние слова были адресованы тощему шелудивому псу, который высунул голову из-под стола и рычал на Фила.
Фил оперся руками на стол, едва не опрокинув тонкий высокий графин, и сказал Мици:
— Честно говоря, я не ожидал найти тебя в столь тихом месте. Думал, ты любительница наркотиков, поножовщины и голых танцев.
— Насчет наркоты — а что, по-твоему, мы пьем? — негодующе спросила Мици. — Насчет поножовщины — еще не вечер. Насчет голых танцев, ты наш маленький ценитель смешанных боев... что ж, если Карстерс, Ллуэлин или Бак положат глаз на какую-нибудь девицу, я мигом сдеру с нее шмотки!
Произнося эти слова, Мици смотрела куда-то в сторону. Фил проследил за ее взглядом и заметил напуганного паренька, а с ним — Фиби Филмер в платье цвета шартреза. Лицо у нее было почти такое же зеленое, как и белокуро-зеленые волосы. Возможно, она услышала последнюю угрозу Мици. Тут Фиби узнала Фила, и лицо у нее стало наполовину испуганное, наполовину удивленное. Фил в ответ натянуто-ободряюще улыбнулся. В этот миг кавалер указал ей на пустой столик у выхода, и они помчались к нему — с поспешностью юнцов, уже пожалевших о своем решении заглянуть в кабак «ради любопытства».
Фил вдруг распетушился. Он схватил свободный стул, нашел пустой стакан и доверху наполнил его напитком из высокого графина. Ллуэлин, у которого, как и у остальных, питья было на донышке, многозначительно закатил глаза. Белки под радужкой образовали жуткие полумесяцы.
— Да, просто сорву с нее шмотки, — убежденно повторила Мици.
Карстерс холодно, хлестко и уничижительно произнес:
— Миц, хватит кудахтать. Тоже мне наседка! — Он аккуратно пригладил свою челку, точно судья из далекого прошлого, поправляющий парик перед вынесением приговора. — Всем ясно, что ты проболталась о наших планах, а этот клоун все рассказал копам. Теперь нас схватят, как только мы опрокинем первого торгаша.
— Вот-вот, — сказал Ллуэлин. Бак закивал.
— И если бы я не велел на всякий случай заправить ракетный ускоритель перед выездом, — продолжил Карстерс, — нас бы уже повязали.
— Это было совпадение! — отрезала Мици.
— Что-то раньше таких совпадений с нами не случалось, — заметил Карстерс. — Лично я вообще не верю в совпадения.
Фил сделал большой глоток. Жидкость была некрепкая и очень сладкая — по сравнению с разбавленным виски Джуно. По крайней мере, так ему казалось первые две-три секунды. А потом его голова начала раздуваться в верхней части, подобно груше — как у Карстерса. Темнокожая певица запела новую песню:
