Книга вины - Чиджи Катрин

Колокольчик над дверью магазинчика на углу зазвенел, когда я вошел. Пахло беконом, который мистер Кендрик нарезал на большой серебристой машинке, сыром и рассыпчатым печеньем на прилавке. В стеклянных баночках сверкали конфеты – карамельки со вкусом ревеня и заварного крема, анисовые шарики, полосатые мятные леденцы, сахарные мышки. Я задержался у выстланной соломой плетеной корзины, где лежали счастливые пакетики, каждый со сладостями и пластмассовой игрушкой-сюрпризом внутри. Ужасно хотелось запустить руку в корзину и нащупать самую заманчивую упаковку – кто знает, что мне попадется? Крошечная колода карт, свисток, компас? – я видел, как деревенские дети вытаскивали всевозможные сокровища. Дома я хранил свой единственный пакетик – теперь уже пустой – вместе с личными вещами, и там же лежала игрушка: пластиковый солдатик с парашютом, который благополучно доставлял его на землю, пока не порвался.

Из задней комнаты вышел мистер Кендрик, и мне показалось, что на его лице что-то промелькнуло – тень беспокойства или даже страха, – но так быстро, что я не успел уловить.

– Добрый день, – сказал он. – Уильям, верно? Чем могу помочь?

– Я Винсент, – поправил я.

Снова этот взгляд.

– Винсент. Чем могу помочь?

– Мне, пожалуйста, проволоку для букетов.

Я достал свой завязанный узлом платок, и мистер Кендрик покосился на него так, будто боялся чем-то заразиться, хотя в то время у меня не было никакой сыпи, только слабость и периодические трепыхания в груди, которых никто не видел.

– Это деньги, – сказал я. – Видите?

Тем не менее сдачу он подтолкнул через прилавок, вместо того чтобы вложить мне в руку. Но я сказал “спасибо” и пожелал ему приятного дня, потому что помнил о хороших манерах и знал, что мы не должны давать людям повода придираться к нам.

– Ну что ты за ангел, – сказала Дневная мама и улыбнулась своей широкой теплой улыбкой, когда я протянул ей проволоку. Она сидела за кухонным столом, собрав вьющиеся темно-русые волосы в привычный пучок. Из кармана фартука она достала купон лотереи “Найди мяч” [2], вырезанный из газеты. Нам нельзя было читать газету, она предназначалась для взрослых, но помогать с конкурсами Дневная мама разрешала. Она долго изучала фотографию – футбольный матч без футбольного мяча.

– Что думаешь? – спросила она, и я сел рядом с ней и, прищурившись, вгляделся в мужчин, которые бежали куда-то и подпрыгивали безо всякой видимой причины.

– Здесь? – спросил я, указывая перед поднятой ногой игрока.

Она покачала головой:

– Посмотри на этих троих. Они наблюдают за чем-то наверху. – Ее ручка зависла в пустом небе.

Мяч действительно мог оказаться где угодно. На картинке поменьше был показан результат предыдущего конкурса – совсем не в той точке, какую выбрала Дневная мама.

Она пометила купон крестиком в шести разных местах и сунула его обратно в карман фартука, где хранила всякие мелочи. Потом поцеловала меня. От нее пахло выпечкой.

– С чего бы мистеру Кендрику меня бояться? – спросил я.

– Бояться? – переспросила она. – Тебя?

– Мне так показалось.

– Ерунда. Он просто ворчливый старик. Он со всеми такой.

– И одна женщина тоже кое-что сказала.

– Какая женщина? В деревне?

Я кивнул.

– Что же она сказала? – Дневная мама пристально вглядывалась в меня.

– Что я жалкое создание, которое не знает, что такое любовь.

Она немного помолчала, потом громко расхохоталась.

– Большей чуши и нарочно не придумаешь. – Она потрепала меня по волосам. – Так ведь?

– Так, – согласился я. – Может, она и не про меня говорила.

– Да уж скорее всего.

– А что ты купишь, если выиграешь “Найди мяч”? – спросил я.

– Маленький домик, – ответила она. – И ручного дикобраза, чтобы не скучать одной.

Про домик она говорила всегда, а вот животные каждый раз менялись.

– А как же мы?

– А вы будете моими рабами. Придете ко мне готовить и убирать. И иголки дикобразу точить.

Это была наша семейная шутка – наверняка у вас тоже такие есть.

В общем, она ни разу не выиграла. Насколько я знаю.

Если мы плохо себя чувствовали, надо было поберечься. Никаких уроков, никакой сумасшедшей беготни по саду и, конечно, никаких поручений. Мы оставались в пижамах и халатах и дремали в игровой комнате внизу, перед газовым камином. Иногда мы слушали по радиоле пластинку “Петя и волк”, или читали “Книгу знаний”, в тот день не понадобившуюся на уроках, или собирали пазл с Моной Лизой. Он был старый, с потертыми и ободранными деталями, и одного кусочка – на месте левого глаза – не хватало. Каждый раз, начиная собирать пазл, мы надеялись, что глаз найдется, но каждый раз, доходя до конца, видели на лице Моны Лизы все ту же дыру, которую не могли заполнить. Нам больше нравился колючий конструктор – мы сошлись на том, что уже выросли из него, но тут же договорились, что можем возвращаться к нему, когда болеем. Мы вываливали его из обувной коробки и пробегались пальцами по рядам гибких пластиковых шипов, представляя, что можно из них сделать. Замок? Собор? Подводную лодку? Ракету? Как-то раз я собрал Утреннюю маму – с колючими зелеными руками, колючими рыжими волосами и колючей приподнятой бровью. Я показал ее Джону Уилсону, который в тот день тоже чувствовал себя нехорошо и отдыхал на кушетке. Я хотел его подбодрить, но его лицо стало еще бледнее и он заявил, что ему придется на меня пожаловаться, потому что если кто увидит, то подумают, что и он тут замешан. Тогда я разобрал Утреннюю маму, забросил все обратно в коробку и отказался с ним разговаривать. Кажется, вскоре после этого он уехал в Маргейт.

Мы не знали названия нашей болезни, ее симптомы менялись от месяца к месяцу и от мальчика к мальчику, и мы звали ее просто Зараза. Принято было говорить, что мы ее “поймали” – как ловили клопов-щитников, которых сажали в банки и наблюдали, как они ползают кругами в поисках выхода, пока однажды утром не обнаруживали, что они перевернулись кверху брюхом и не двигаются, даже если ткнуть их булавкой. В “Книге знаний” мы прочли о “Самом страшном враге человека” – о микробах. Не все микробы вредны для человека; в сущности, многие из них выступают его активными союзниками в выращивании сельскохозяйственных культур и уничтожении гниющей материи. Но другие начинают свою разрушительную работу, как только попадают в организм. Если у нас болело горло, матери готовили нам горячее питье, растворяя в нем кубик замороженного лимонного сока, выжатого Дневной мамой. Если болела голова, они делали прохладные компрессы. Натирали арникой наши синяки, наполняли грелки, чтобы прикладывать к нашим больным суставам, подставляли тазики, если нас рвало, и разрешали лечь в постель, если нас клонило в сон. И конечно же, они давали нам лекарства – то таблетки натощак, то сироп за завтраком или на ночь, а то и прозрачные растворы, которые вводились нам в вены в течение нескольких часов и бывали разного цвета, как фруктовые соки. Время от времени нам делали уколы, и стеклянные ампулы тихонько позвякивали в коробочке. Возможно, вам это покажется странным, но сейчас, когда мне делают укол, я почти получаю от этого удовольствие. Я вспоминаю, как Дневная мама протирала мне ваткой сгиб локтя, напевая что-то себе под нос, или как Утренняя мама пересказывала статьи из “Книги знаний” – “Наши шестиногие враги и друзья”, “Подводная страна чудес”, “Дерзкое убийство Адольфа Гитлера”, – чтобы отвлечь меня, пока под кожу входит игла, и я действительно ничего не чувствовал. Они были очень нежными.

Иногда мальчики умирали. Если они не доедали свою порцию или отлынивали от утренней зарядки, которая поддерживала тело в форме, Зараза приканчивала их очень быстро. Порой все начиналось с безобидной сыпи, с легкого расстройства желудка, с припухшего языка или трепыхания в груди, а потом наступал конец. Мы видели, как у них выпадают волосы и они становятся похожими на маленьких старичков. Матери говорили, что нужно постоянно быть настороже. Даже неправильный образ мыслей может привести к тому, что внутри нас начнет свирепствовать Зараза.