Начался отсчет, ускорение плавно прижало их с Оксаной друг к другу, изменив угол наклона кресла сначала в одном направлении, потом в другом, потом обратно. Низкое урчание эпштейна походило на негромкое покашливание Бога.
Оксана зевнула, потянулась и положила руку Мичо на плечо.
— Здравия желаю, капитан, — произнесла она глухим от сонливости и сексуального утомления голосом.
Мичо вздохнула, улыбаясь.
— Штурман Буш, — ответила она, подражая шутливой формальности Оксаны и переплетая пальцы. — Тебе нужно поспать.
— Как и тебе. А получится?
— Нет. Если это превратится в проблему, я вколю что-нибудь из аптечки.
— Какой статус?
У Мичо чуть не сорвалось с языка «статус чего»? Но только потому, что она не подумала хорошенько. Она знала, что Оксана подразумевает реакцию Вольного флота. Устремились ли к ним их корветы? Запущены ли по ним дальнобойные торпеды с кораблей и станций Пояса, в надежде подкрасться достаточно быстро и незаметно, чтобы преодолеть их ОТО? Мичо склонилась, чтобы поцеловать ее в лоб. Волосы Оксаны пахли мускусом и искусственной ванилью. Восхитительный запах.
— Все нас ненавидят, но никто еще не стреляет.
— Но будут.
— Будут. Но мы создали островки безопасности. Раз уж они приняли наше подношение, то теперь мы можем отправиться на Цереру или другую станцию Фреда, мать его, Джонсона, без Марко, висящего на хвосте. Если только Инарос не готов к полномасштабной битве с внутряками.
— А в этом случае уже не важно, где мы будем, — прошептала Оксана, ее губы щекотали скулу Мичо. — А ты? С тобой всё в порядке?
«Коннот» совершал сложные спиралеобразные ускорения, и кресло-амортизатор отклонялось туда-сюда. Казалось, вселенная кружится вокруг их неподвижных тел. Мичо пожала в темноте плечами.
— Не знаю. Я знаю, что я делаю. Даю астерам то, что им нужно, и даю именно тем, кто сильнее всего в этом нуждается. Но... никто нас за это не поблагодарит.
— Некоторые поблагодарят. — А через секунду он поправилась: — В смысле, не те, кто у власти.
— Разве мы не этим занимаемся, а?
— Чем? — переспросила Оксана, помассировав глаза и прогоняя остатки сна.
— Если властьпредержащие нас не любят, так давай создадим свою собственную, мать ее, власть.
Глава 24
Пракс
Утро прошло как обычно. Пракс встал первым, в халате и тапочках прошлепал на кухню и принялся заваривать чай и готовить завтрак. Блины и бекон для девочек, яйца и красный рис для него и Джуны. Он включил музыку. Как обычно, что-то спокойное и расслабляющее, Джуна звала ее музыка-для-массажа. К тому моменту, как рис сварился, а бекон поджарился, он услышал шум душа Джуны и голоса Мэй и Натальи. Сегодня девочки мило щебетали друг с другом. В другие дни они могли огрызаться и спорить.
Когда шум воды стих, он вылил на одну сковороду первый блин, на другую разбил два яйца, чтобы потом перевернуть всё одновременно двумя руками. Дурачество, но Мэй всегда смеялась, когда видела, как он это делает. Из коридора донесся грозный голос Джуны, поторапливавшей девочек с их утренним ритуалом — умыться, причесаться, одеться. Когда все собирались за столом, Пракс один оставался в домашней одежде. Девочки подсмеивались над ним за то, что прохлаждается в халате, хотя именно он делал большую часть работы, и Пракс притворялся оскорбленным.
После завтрака Джуна по пути на работу отводила девочек в школу, а он в одиночестве убирал посуду, принимал душ и готовился к трудовому дню. Они никогда это не обсуждали, просто их домашние обычаи так сами собой сложились. Праксу это нравилось. Приключений в его жизни уже было более чем достаточно, а в спокойной предсказуемой обстановке работалось лучше.
Он подсластил свой чай тем же сиропом, что и блины, поставил тарелки с едой на стол и хотел было приняться за рис и яйца, когда вошла Джуна, подгоняя девочек как пастух, подобно матерям всех времен и народов.
Мэй была чуть спокойнее обычного, а Наталья чуть жизнерадостнее, но в целом в пределах нормы. Джуна сделала музыку тише. Пракс не заметил, когда разговор свернул в опасное русло.
— Что такое сопротивление? — спросила Наталья с серьезным, и от того немного комичным выражением лица.
— Оно показывает, как электроны протекают через вещество, — ответил Пракс. — Понимаешь, мы представляем себе, что ток идет по проводам так же, как вода течет по трубам. На самом деле все сложнее, если углубляться до квантового уровня, но модель очень хороша.
— И с помощью моделей мы понимаем, как что работает, — сказала Наталья, гордясь тем, что вспомнила фразу, которую так часто повторяли девочкам родители.
Пракс сомневался, что она уже понимает значение, но когда-нибудь поймет. А Мэй порой удивляла его своими открытиями.
— Да, — сказал Пракс, — именно. Так вот, сопротивление показывает, насколько легко или трудно электронам протекать сквозь что-то.
Наталья нахмурила лобик. Мэй смотрела в сторону, а Джуна застыла. Очень странно. Но он видел, что девочки его не поняли, и попробовал снова:
— Представь толстую соломинку, — сказал он, иллюстрируя слова жестом. — Через нее очень легко пить сок. А если ты возьмешь тонкую соломинку, то придется сильно потрудиться, чтобы выпить через нее столько же сока. Большая соломинка похожа на что-то с низким сопротивлением, а маленькая — с высоким.
Наталья серьезно кивнула.
— А это хорошо или плохо? — спросила она.
Пракс засмеялся.
— Не хорошо и не плохо. Просто такова природа вселенной. Хотя, если тебе нужна цепь с низким сопротивлением, а оно высокое, то это плохо. Но лишь потому, что оно не такое, как нужно тебе. Если тебе нужно что-то с высоким сопротивлением, то эта цепь отлично подойдет. Тут нет правильного и неправильного, просто так оно работает.
— Нам пора, — резко сказала Джуна.
В ее голосе Пракс услышал беспокойство. Да и до выхода на самом деле оставалось добрых пятнадцать минут. Может, в лаборатории биопленок какие-то проблемы, о которых ему неизвестно.
Когда они ушли, он снова включил музыку, убрал со стола, принял душ и оделся. Без семьи дом казался ему каким-то неправильным, а время, проведенное наедине с собой, пустым и зловещим. Всю дорогу к станции экспресса он переживал, не забыла ли Мэй принять лекарство. В пути он планировал просмотреть новые данные по дрожжевым грибам, но постоянно отвлекался на экраны, висевшие напротив. Шли новости, но сквозь шум поезда и голоса пассажиров он не мог разобрать слова. Космический бой непонятно где. Земля. Япет. Паллада. Церера. Марс. Где-то в далеком космосе. Любой из вариантов возможен. Разве что точно не на Ганимеде, и то лишь потому, что не завывали тревожные сирены.
На центральной станции половина пассажиров вышла, освободив место новому потоку. Среди вошедших оказалось шестеро мужчин в комбинезонах Вольного флота. Люди Инароса начали в открытую носить оружие. С ними кокетничали и смеялись две гражданских девушки. Старшей было слегка за двадцать. Ненамного старше Мэй на самом-то деле. Пракс переключил внимание обратно на новости, а затем на свой терминал. Он так и не сумел на нем сосредоточиться, но что-то в тех мужчинах заставляло его не поднимать глаз. Сердце билось чуть быстрее, спина напряглась. Он не сделал ничего плохого, но ощущения угрозы и вины так переплелись, что всегда приходили вместе
В университете он должен был выбрать какой-нибудь гуманитарный курс — литература, драма, живопись, что-нибудь, что сделает его гармоничной личностью. Он записался на философию, надеясь найти в ней хоть какую-то точность. Большую часть он забыл, воспоминания унесли десятилетия нейропластического регулирования, остались лишь размытые фрагменты. Но здесь, под вибрирующий в позвоночнике грохот экспресса, повернувшего ближе к поверхности, и нарочитый смех солдат, Пракс живо вспомнил один момент. Его профессор — тучный лысеющий мужчина с пропитым лицом и до крайности умным видом — поднял руку и сказал: «Ужас обыденного». Пракс был почти уверен, что это о Хайдеггере, но здесь и сейчас понял эту фразу гораздо лучше, чем тогда.
