В просторном и высоком главном зале стоял гомон и шум голосов. Кары сигналили людям, требуя освободить дорогу. Сновали рабочие в серых комбинезонах с эмблемами Вольного флота и татуировками АВП на запястьях. В воздухе воняло мочой и сыростью. Филип отыскал местечко возле стены, прислонился спиной и наблюдал, будто ждал чего-то. Кого-то, кто заметит его, остановит, обвиняюще ткнёт в него пальцем. Это ты пытался разрушить верфи! Ты уничтожил нашу защиту! Знаешь, сколько нас здесь погибло?
Он ждал, когда что-то случится, но никто не обращал на него никакого внимания. Он для них никто. Просто парень, стоящий возле стены.
Бар, куда его в конце концов занесло, располагался в дальнем конце ремонтного комплекса, возле туннелей, ведущих в жилые кварталы на нижних уровнях и прямому проезду к юпитерианской обсерватории на другой стороне спутника. За столиками из прессованного пластика сидели не только работяги из доков. Там были и девушки его возраста в ярких одеждах, пришедшие снизу, из жилых уровней. Были помятые люди учёного вида, горбившиеся над своими ручными терминалами и пивом. Филип смутно помнил, что где-то здесь, на Каллисто, был хороший университет, что-то связанное с техническими институтами Марса. В его сознании это отчего-то никак не ассоциировалось с местом, на которое он совершал налёт.
Он сел за украшенный горшком с живой зеленью ярко-розовый столик в стороне от всех. Отсюда он мог видеть на большом, во всю стену, экране, ленту новостей, бормотавшую что-то невнятное, как недовольный пьяница, или разглядывать ярких, как птички, девушек, которые болтали и старались не глядеть в его сторону. Он заказал чёрную лапшу в арахисовом соусе и крепкое пиво из меню на столе, расплатился чеком Вольного флота. На один долгий миг Филип испугался, что стол не примет оплату — скажет, что деньги негодные, и всё при девчонках. Но столик весело звякнул, взял деньги и выставил таймер заказа. Двенадцать минут. Поэтому двенадцать минут Филип смотрел новости.
Земля по-прежнему доминировала, несмотря на свои беды. Картины опустошения чередовались с изображениями серьёзных дикторов, глядящих в камеру или берущих интервью у других людей — серьёзных и льстивых или злобно визжащих, будто другие койо трахают их возлюбленных. Яркие девушки не обращали внимания на экран, но Филип не переставал наблюдать — улица, так глубоко покрытая пеплом, что женщина расчищает её потрепанной лопатой для снега. Замученный чёрный медведь, бросающийся то в одну сторону, то в другую, растерянный и несчастный. Какие-то чиновники из правительства полумёртвой Земли на заполненном мешками с трупами стадионе. Подоспели лапша и пиво, и Филип начал есть, почти не сознавая, что делает. Он смотрел на сменяющиеся картинки, жевал, глотал, пил. Как будто его тело — корабль, чей экипаж молча делает своё дело.
Он еще чувствовал гордость за разорение Земли. Мертвецы — это из-за него. Города, утонувшие в пепле, чернеющие моря и озёра, небоскрёб, горящий как факел, потому что некому потушить. Укрепления и храмы его врагов лежали в руинах и под слоем пыли, и всё это сделал он. Тот набег, который он тогда совершил на Каллисто, позволил этому произойти.
Сейчас рядом были и конец, и начало, одно проглядывало сквозь другое, как сложенные вместе два листа пластика. Как плотно сжатое время. Всё та же победа, всё так же его победа, но теперь к ней примешивался странный привкус — как к молоку, которое вот-вот прокиснет.
Признай это как мужчина. Скажи, что ты не справился. Но нет. Это была не его ошибка.
Весёлые девушки поднялись стайкой, смеясь, касаясь рук и, целуясь в щеки. Потом разбежались. Глядя им вслед с желанием и безнадёжно, Филип увидел входящего Карала. Этот старый астер мог бы быть водителем меха, техником или сварщиком. Седые редкие волосы коротко пострижены. Плечи, лицо и руки покрыты шрамами, следами прожитых лет. Он постоял с минуту, осматриваясь, явно не задумываясь, что ищет, а потом заковылял к столу Филипа и уселся напротив, как будто явился на встречу.
— Привет, — сказал старик, преодолевая неловкость.
— Это он тебя прислал? — спросил Филип.
— Да никто меня не посылал, абер я смекнул, что вот надо пойти.
Филип поковырял лапшу. Миска не опустела и наполовину, но аппетит уже прошёл. Как будто медленно подступающий изнутри гнев заполнил место, предназначавшееся для еды.
— Напрасно. Я твёрд как камень. Ещё вдвое крепче.
Это прозвучало как хвастовство. Как обвинение. Филип сам не знал, что хотел сказать, но только не это. Он бросил вилку на кучку лапши и соуса и отодвинул миску на край стола, чтобы забрала обслуга. Но пиво оставил.
— Да я ж ничего такого, — сказал Карал. — Но и я когда-то был в твоём возрасте. Давно, но я не забыл. У нас с отцом так бывало. Случалось, он обдолбается, а я напьюсь, и мы целыми днями орали друг на друга, спорили, кто тупее. Иногда даже дрались. Я как-то раз и нож вытащил, да. — Карал усмехнулся. — Ну, он мне отплатил в другой раз. Но вы с твоим — это ж совсем другое.
— Тебе виднее, — сказал Филип.
— Твой отец? Ну, он не просто твой отец. Он — Марко Инарос, лидер Вольного флота. Большой человек. Так много лежит на его плечах. Столько мыслей, забот и планов. Не то, что я или ты, или все остальные, нам с этим не справиться.
— Да дело не в этом, — сказал Филип.
— Не в этом? Бист бьен. А в чём? — спросил Карал, и голос звучал тепло и мягко, успокаивающе.
Гнев, который чувствовал Филип, казался непостоянным, неустойчивым, как корка на гноящейся ране. Первая и справедливая ярость теперь стала менее достоверной, внутри неё словно появилось нечто иное, гораздо худшее. Он до боли сжимал кулаки, но больше не мог сдержаться. Гнев — даже не гнев, раздражение — ускользал, его место заполняло необъятное чувство вины, такое огромное и болезненное, что невозможно сосредоточиться.
Он сожалел не о том, что без разрешения оставил корабль, не об упущенной возможности сбить «Росинант», не об уничтожении Земли и не о ранах Каллисто. Его сожаление было обширнее. Оно заполняло собой вселенную. Вина больше Солнца и звёзд, и космоса между ними. Что бы там ни было, всё это — его вина и его ошибки. Он не просто сделал нечто ужасное. Прежний Филип остался лишь оболочкой, заполненной чувством потери — подобно тому, как превращается в камень плоть древнего ископаемого.
— Я... я ошибся? — произнёс Филип, выбирая слова, чтобы описать нечто большее, чем позволял язык. — Я чувствую... это как будто...
— Вот чёрт, — хрипло выдохнул Карал.
Его взгляд остановился за спиной Филипа. Выхватил что-то в ленте новостей. Филип обернулся, вытянул шею, чтобы лучше видеть экран. Со стены смотрел Джонсон — темноглазый, спокойный и мрачный. Внизу, на красной полоске, текст: «Признан погибшим при атаке Вольного флота». Развернувшись обратно, Филип увидел, что Карал уже вытащил ручной терминал и торопливо, насколько позволяют скрюченные пальцы, листает ленты новостей. Филип подождал, потом извлёк свой терминал. Новость оказалось несложно найти. Она заполняла все ленты — и Пояса, и внутренних планет. Источники из корпорации «Тихо» на Земле подтверждали гибель Фредерика Джонсона, в прошлом служившего во флоте ООН, известного политического деятеля, общественного организатора и представителя Альянса Внешних планет. Скончался в результате травм, полученных при внезапном нападении сил Вольного флота...
Филип читал, боясь, что чего-то недопонимает. Это был просто поток слов и картинок, не имеющий отношения к его жизни — до тех пор, пока сидевший напротив Карал не ухмыльнулся и не заговорил.
— Мои поздравления, Филипито. Выходит, ты его всё же достал.
На «Пелле» из всех корабельных динамиков неслась весёлая музыка — барабаны, гитары, радостные торжествующие голоса. Сарта, первая, кого Филип встретил, выйдя из шлюза, обхватила его, прижимаясь щекой к щеке, оставив у него чувство неловкости от прикосновения её груди. Она поцеловала его — быстро, но в губы, и Филип ощутил привкус дешёвого мятного ликёра.
