Ω - Ходков Николай

Печень: разрыв капсулы, кровоизлияние в ворота. Классика – при падении с высоты.

Селезёнка: подкапсульный разрыв. Та же механика.

Почки: кровоизлияния в паранефральную клетчатку. Обе.

Мозг: субарахноидальные кровоизлияния на базальной поверхности лобных долей. Контрудар – мозг ударяется о внутреннюю стенку черепа при резком торможении тела.

Всё это Роман описывал в диктофон. Голос ровный. Руки в перчатках – красные от крови. Лампа на кронштейне гудела – она всегда гудела, и он привык.

Когда он закончил – через два с половиной часа, – в мерном стакане было около 800 миллилитров крови из брюшной полости. Кровь была тёмной, жидкой. Свёртков почти не было. Это тоже характерно: при массивной внутренней травме кровь не успевает свернуться.

Он снял перчатки. Бросил в контейнер. Размял пальцы.

В графе «предварительная причина смерти» он написал:

Тупая сочетанная травма тела с множественными переломами костей скелета и повреждениями внутренних органов. Морфологическая картина соответствует падению с высоты на выпрямленные нижние конечности.

И ниже:

Обстоятельства не установлены. Тело обнаружено в квартире, на первом этаже, без наружных повреждений кожных покровов.

Третий раз.

V.

Он не пошёл обедать.

Сидел в кабинете. Три папки на столе. Дверь закрыта. Кактус на подоконнике. Снег за окном прекратился – впервые за неделю было солнце, мартовское, жидкое, неуверенное.

Роман взял чистый лист. Ручку – обычную, синюю, из пачки, которую Рита покупала оптом.

Написал:

1. Зубов. Н Утопление в морской воде. Тело сухое. Одежда сухая. На суше.

2. Ефимова. МГУ, мехмат. Термическое поражение дыхательных путей. Ожог бронхов изнутри. Квартира не горела.

3. Лапин. Н Падение с высоты. Полный комплекс переломов. Первый этаж. Не падал.

Три смерти. Три невозможных механизма. Три тела, в которых записана причина, которой не было.

Утонул – без воды.

Сгорела – без огня.

Упал – без высоты.

Он провёл линию между «Н Потом – от «мехмат» у Ефимовой к слову «математика» у Лапина.

Треугольник.

Он вспомнил Марцева. Небольшая рабочая группа. Неофициальная. Разные институты. Теоретическая задача. Природа вероятности.

Они все были из одной группы.

Роман отложил ручку. Откинулся на спинке стула. Стул скрипнул – он скрипел всегда, и Роман заполнял заявку на новый каждый январь, и каждый январь завхоз говорил «бюджет».

Он посмотрел на потолок. Потолок был белый, с пятном от протечки в углу. Пятно было старым – появилось ещё при Виталии Семёновиче.

Три тела.

Одна группа.

Одна тема.

Природа вероятности.

Он опустил глаза на лист. Посмотрел на три строчки. Ниже – дописал:

4. Марцев А. В. МГУ, ВМК. Жив. «Я давно перестал во что-либо верить».

Четыре человека. Трое мертвы. Один – жив. И единственное, чем он отличается от остальных, – он ни во что не верит.

Роман встал. Подошёл к окну. За стеклом – двор, тополя, забор, шлагбаум. Машина скорой проехала по Тарному проезду – не к ним, дальше, к поликлинике.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист, который носил с прошлой недели. Развернул.

Верит.

Тело согласилось с ней.

Он прижал лист к стеклу. Буквы просвечивали – чёрные на белом, на фоне мартовского солнца.

И подумал – впервые чётко, не как догадку, не как версию, а как факт:

Они умирали от того, во что верили.

Зубов – океанолог? Математик, работавший с моделями? Нет, это не то. Роман не знал, во что верил Зубов. Но Ефимова – «была абсолютно убеждена, что внутри возможно всё», сказал Марцев. Что тело – контейнер. Что граней нет. И тело загорелось изнутри – как если бы грани действительно исчезли, и энергия, которой «внутри» быть не могло, вдруг оказалась там.

А Лапин? Во что верил Лапин?

Роман не знал. Но знал, что у него – переломы от падения.

Человек, который был абсолютно уверен, что упадёт? Что рухнет? Что всё рухнет?

Или – что высота не имеет значения? Что пространство – условность? И пространство ответило – сжало его, как если бы восемь этажей прошли через него вертикально, за секунду, стоя на месте?

Роман убрал лист обратно в карман.

Это были не мысли судмедэксперта. Это были мысли человека, который слишком долго смотрел на невозможное и начал искать в нём логику.

А логика – была.

И это пугало сильнее, чем три литра морской воды.

VI.

Вечером, дома, он стоял перед зеркалом в ванной.

Синяк на рёбрах изменился. Не исчез – потемнел. Стал чётче. Фиолетовый, с жёлтой каймой по краям. Роман потрогал – больнее, чем в среду. Не намного, но заметно.

Он посмотрел на себя. Лицо – обычное. Чуть осунувшееся, но это март, это Москва, это одиннадцать лет в морге. Все так выглядят к марту.

Он поднял руку. Посмотрел на запястье. Чисто. Повернул – локоть, предплечье. Чисто.

Посмотрел снова на синяк.

Пятое-седьмое ребро. Слева.

Он вспомнил – не подумал, а вспомнил, автоматически, как вспоминают таблицу умножения – карту переломов. При падении Непрямые – справа, по среднеключичной линии.

Его синяк был ровно там, где ломаются рёбра при падении с высоты.

Совпадение.

Он закрыл зеркало. Это была дверца шкафчика – старого, ещё от предыдущих хозяев, с облезлым пластиком. За дверцей стояли бритва, пена для бритья, зубная паста «Колгейт» и просроченный ибупрофен.

Совпадение.

Он вышел из ванной. Разогрел пельмени – последняя пачка, завтра надо в магазин. Сел за стол. Тарелка, сметана, вилка. За окном – двор, качели, темнота.

Телефон лежал на столе. Он посмотрел на него. Восемь двадцать три. Маша ещё не спит.

Он взял телефон. Открыл контакты. «Ирина». Палец завис над кнопкой вызова.

Он не знал, зачем хочет позвонить. Не знал, что скажет. «Привет, Маш, как дела?» – и дальше? Она скажет «нормально». Он скажет «ладно». И тишина.

Он положил телефон. Съел пельмени. Помыл тарелку.

Лёг.

Потолок. Трещина в углу. Она точно стала длиннее – или он стал внимательнее.

Три тела. Одна группа. Одна тема.

И Марцев – живой, тощий, в застёгнутом пальто, – который сказал: «Не записывайте это в отчёт».

Роман лежал и думал: он – судмедэксперт. Он не физик, не математик, не философ. Его работа – констатировать факт. Причина смерти. Механизм. Орудие. Время. Всё.

Он не ищет «почему». Он ищет «от чего».

Но «от чего» умерли эти трое – он знал. Утопление. Ожог. Падение.

Он не знал «откуда».

И впервые за одиннадцать лет «откуда» было важнее «от чего».

Он повернулся на правый бок. Левый ныл – синяк давил на рёбра. Он переложил подушку, устроился.

И уже засыпая, на самой границе – там, где мысли теряют форму и становятся образами, – он почувствовал.

На секунду. Не дольше.

Запах. Лёгкий, почти неуловимый.

Гарь.

Как если бы в соседней комнате кто-то давно – несколько часов назад – сжёг бумагу.

Он открыл глаза. Темнота. Тишина. Марьино за окном. Фонарь во дворе.

Запаха не было.

Роман закрыл глаза.

Уснул.

Будильник стоял на шесть тридцать.

ГЛАВА 4

ДНЕВНИК

I.

Марцев позвонил сам.

Номер высветился незнакомый – городской, московский. Роман снял трубку в кабинете, между вторым и третьим вскрытием, во время перерыва, который состоял из бутерброда и холодного чая.

– Роман Александрович. – Голос был тот же: ровный, тихий, без интонации. – Вы вскрывали Лапина.

Это был не вопрос.

– Откуда вы знаете? – спросил Роман.

– Я знал, что он умрёт. Не когда. Но знал, что он следующий.

Пауза. Роман отложил бутерброд.

– Следующий после кого?

– После Веры. После Игоря. – Марцев помолчал. – Нас было пятеро. Осталось двое.

Роман закрыл дверь кабинета ногой – не вставая со стула, дотянулся. Рита в приёмной разговаривала по телефону, и её голос – бодрый, громкий – мешал.