Солнце уже начало долгий пологий спуск к ночи. Надвигавшийся с востока стелющийся туман пах остро, как мята, а тени деревьев в покрасневшем свете стали зеленоватыми. Единственное колесо тачки иногда застревало, и тележка дергалась за спиной, как заика, пока Кара ее не высвободит. Кара, опустив голову и поджав губы, шла к пруду. То, что стягивало ей лопатки, наверное, называлось решимостью.
Лес принадлежал почти ей одной. Ксан здесь иногда играл, но ему нравилось общество других детей, так что он больше времени проводил в поселке. Отец и мать занимались домом или работали в общественных парниках – на самом деле никакого пара там не было, – чтобы не иссякали запасы продовольствия. Кара знала лесные звуки, хотя не всегда – кто их издает. Она различала перестук крючковатой лианы и прямой, стрекот красного сверчка и зеленого. У многих здешних существ еще не было имен. Лакония – целый мир, а люди прожили в нем всего восемь лет. Даже потрать она всю жизнь, давая имена всему, что видела за день, многие виды остались бы безымянными. Кару это не волновало. Они и без имен остаются сами собой. То, что встречалось часто, получало названия, чтобы ее ровесники и взрослые могли об этом говорить. Солнечники, веревочные деревья, зубастые черви, стеклянные змеи, мерзотники… То, о чем не говорили, обходилось без имен, а если она сама придумывала имя, то порой тут же его забывала.
Ничего удивительного. С именами всегда так. Это просто удобный способ о чем-то говорить. Лакония – только потому Лакония, что ее так назвали. Пока не пришли люди, она была безымянной планетой. А если название и имелось, те, кто его дал, уже умерли, так что это неважно.
Пока Кара добралась до пруда, в небе остались только несколько золотых полосок – подсвеченных солнцем высоких облаков. Птенцы еще плавали и отчаянно заверещали при ее появлении. Вода уже потемнела – до нее дотянулись тени из-под деревьев. Скоро появятся ночные животные: чесуны, обезьяны-висельники и стеклянные змеи. Кара подчинила дрон своему ладоннику. Панель управления оказалась непривычно сложной, сбоку висело меню на дюжину непонятных ей режимов. Она была почти уверена, что сделает все, что нужно, на базовой настройке. Всего-то и надо: выловить малышей из воды и перенести в гнездо. И, пожалуй, подкинуть им туда какой-нибудь пищи. Сделать то, что сделала бы птица-мама. Потом она похоронит птицу-маму, и все будет… нет, не хорошо. Но не так плохо, как могло бы. Кара достала из кармана уолдо и мысленно примерила их к птенцам, щурясь в сгущающейся темноте, прикинула, смогут ли они удержать маленькие тела, не повредив.
– Извините, – обратилась она к бледным круглоротым птенцам, прилаживая к дрону меньший уолдо. – Я в этом деле новичок.
Один птенец заметил тело птицы-мамы в тачке и стал выкарабкиваться на берег, чтобы проковылять к ней. Вот с него можно и начать. Кара, поджав под себя ноги, села в клевер и запустила дрон. Машинка, взлетая, зажужжала.
Первый птенец пискнул, зашипел и пустился наутек. Кара с улыбкой покачала головой.
– Ничего, маленький, – сказала она. – Это же я. Все будет хорошо.
Но ничего хорошего не вышло. Птенцы рассыпались по краям пруда и огрызались на приближающийся к ним дрон. Когда машинка сумела подхватить одного, тот вывернулся на высоте полутора метров и свалился обратно в воду. Кара ничего плохого им не хотела, но близилась ночь, и надо было скорее отправить их в гнездо, похоронить птицу-маму и успеть домой до возвращения родителей с Ксаном. От спешки все получалось еще хуже. Она только тогда заметила, как сжимает челюсти, когда у нее заныли зубы. Без малого за час она сумела благополучно переправить в гнездо всего троих. Птица-мама укоризненно смотрела из тачки невидящими глазами. У Кары болели руки, она истратила половину заряда дрона.
– Ну что же ты! – вырвалось у нее, когда один из оставшихся двух птенцов юркнул в прибрежные заросли. – Перестань. Ты только…
Она направила к нему мягкие резиновые когти, но маленький солнечник укусил их и стал рвать неокрепшими зубками. Он вывернул голову и поплыл от аппарата, оставляя за собой мелкую рябь, а потом остановился, закачался на воде и принялся как ни в чем не бывало выкусывать себе крылья. Кара подвела к себе дрон и задумалась. Оставшиеся птенцы были самые крупные. И самые проворные, и не так быстро уставали. Может, они уже достаточно выросли, чтобы и без нее спастись от хищников? Может, им и не надо в гнездо?
Один из малышей подплыл к ней, чирикнул и встряхнул бледными кожаными крылышками. Как только дрон перестал жужжать, птенец успокоился, хотя и проявлял недовольство. Его черные глазки стреляли по сторонам, с одинаковым равнодушием осматривая лес и пруд, тачку и Кару. Он был совсем рядом.
Кара осторожно, чтобы не спугнуть, приблизилась к нему. Маленький солнечник запыхтел и окунул головку в воду, и тогда Кара прыгнула. Холодная вода намочила рукава и забрызгала лицо, зато извивающийся комочек дергался в ее ладонях, шипел и кусался. Она выпрямилась, улыбаясь до ушей.
– Попался, малыш, – сказала она. – Ох, тебе больно, зато сейчас я тебя отправлю в безопасное место.
Только вот она не знала, как теперь поступить. Чтобы управлять дроном с уолдо, требовались обе руки, но стоит отпустить солнечника, он снова удерет. Гнездо на дереве висело довольно низко, она сумела бы подтянуться к нему на одной руке. Кара шагнула назад, высматривая дорогу в густой листве.
Под ногой хрустнуло, она не сразу поняла что, а когда поняла, ужаснулась. С визгом выпустила птенца и отскочила. В клевере блестел дрон, два двигателя были вмяты в корпус ее тяжестью. Кара упала на колени, протянула руки, пальцы задрожали – хотелось все поправить и страшно было коснуться. Дрон сломался. Мамин дрон, который невозможно заменить, потому что такие поставляли с Земли, а теперь оттуда ничего не привозили. Ее накрыло чувство ужасной вины, которую невозможно исправить, – смятое тельце птицы-мамы и смятый дрон слились воедино.
Это уже слишком. Она спрячет дрон, хотя бы на время. Коробка на месте, мама неделями может не замечать. Месяцами. Если Кара оставит его здесь, где им можно заняться. Если она сохранит его до света, может, сумеет починить. Она подняла дрон, чувствуя, как щелкают друг о друга керамические детали, ощущая рваные края там, где раньше были гладкие округлости цилиндров, и понимая, что в клевере еще остались обломки. Воровской инстинкт привел ее к берегу пруда. Она сунула машинку под куст и навалила сверху сухих древесных плетей, почти не замечая, что все это время всхлипывала. Все устроится. Все как-нибудь устроится.
Не устроится…
Обернувшись, она увидела собак.
Она не слышала, как они вышли из темноты, а теперь они стояли неподвижно, словно каменные. Пять пар глаз смотрели на нее, словно извиняясь, что помешали.
– Что? – вскрикнула Кара, махнув на них ослабевшей рукой. – Чего вам?
Ближайшая собака – та самая, что появилась первой в прошлый раз, – присела и потянулась к ней мордой. Ее лапы сложились так, будто в них было слишком много суставов. Кара шагнула навстречу, не зная, кричать на них, стукнуть или что-то еще. Лишь бы отвлечься от своей беды. Она подхватила с земли лопату, замахнулась ею, как оружием, но собаки не шевельнулись. Им только вроде бы стало за нее стыдно. Три долгие секунды Кара дрожала, прерывисто дыша, мокрая, холодная и больная, как сковырнутая болячка, а потом села на край тачки, повесила голову и расплакалась. Трупик съехал к борту накренившейся тележки, блеснул восковой пленкой смерти.
– Я не хотела ничего портить, – выговорила она. – Ничего не хотела портить, оно само… а я… а я… а я…
Снова раздался тот странный звук: «Ки-ка-ко, ки-ка-ко», – но теперь он не мутил голову, а будто бы утешал. Кара воткнула лопатку в мягкую землю у тележки и сложила руки на коленях. Собаки подошли ближе. На минуту ей подумалось, что они хотят ее пожалеть. Она поняла, в чем дело, только когда одна протянула широкую морду и взяла в пасть тельце птицы-мамы.
