Она махнула рукой на деревья и тень под ними. Собаки застыли – жутко, полностью застыли на длину двух полных вдохов, а потом развернулись и на своих странных ногах заковыляли к лесу.
Кара почему-то удивилась. Как будто крикнула дождику «Перестань!», а он и перестал. Может, собаки просто решили с ней не связываться. И все равно случившееся немножко походило на чудо. Птица-мама теперь плыла вдоль берега, от Кары. Добравшись до дальнего края пруда и развернувшись, солнечник тихонько закрякал, забыв и об опасных собаках, и о Каре. Солнечники были не особенно умными – и даже не особо симпатичными, – но Кара все-таки радовалась, что не дала их съесть.
Она снова завалилась в синий клевер, но ленивая дремота отступила. Кара пробовала закрыть глаза, потом принялась рассматривать луны-палочки и переливы света на них, но всем телом чувствовала, что сон не вернется.
Она выждала несколько минут, чтобы убедиться, потом со вздохом села и подобрала ладонник и завтрак. Солнце стояло высоко, зной уже немножко давил к земле, а ела она давно. Кара вскрыла упаковку. Сэндвичи были простые, как раз как она любила: два ломтика орехового хлеба толщиной в ее большой палец и между ними слой патоки с корицей. Мама рассказывала, что мед вкуснее патоки, но на Лаконии не водилось пчел. Кара только раз видела их на картинке, и, по ней судя, мед ей бы не понравился.
Она откусила кусок, прожевала, проглотила и снова откусила. Маленькие солнечники выскакивали из воды, пробегали по земле и снова плюхались в пруд, сердито брызгались. Птица-мама не обращала внимания на их отчаянный писк, и они скоро перестали добиваться ее внимания, занялись плаванием и поисками пищи. Земные птицы ни на каких лаконских особо не походили, зато Кара немножко помнила, как с ними обращаться. И делиться. Когда птица-мама приблизилась к ней, Кара отломила кусочек хлеба и кинула в воду. Птица-мама набросилась на него, как на врага, и жадно проглотила. Потом она отрыгнет мелкие крошки на корм птенцам. Кара не первый месяц наблюдала за солнечниками на пруду. Она лучше всех знала, как они себя ведут.
И поэтому изданный птицей-мамой звук – вроде визга со щелчком посередине – оказался для нее внове. И для птенцов тоже. Они собрались вокруг матери, взбудораженно защебетали, захлопали крылышками по воде. Птица-мама их будто не замечала. Голова ее болталась на длинной тонкой шее. Расплывающийся взгляд стал яростным и недоумевающим.
Кара отложила сэндвич, в груди у нее стягивался комок. Что-то было не так. Птица-мама закружилась в воде в одну сторону, потом в другую, так бешено, что опрокинула двух малышей.
– Эй, – сказала Кара, – перестань. Не обижай маленьких.
Но птица, в отличие от собак, ее не услышала. Она расправила крылья, дважды хлопнула по воде и тяжело взлетела. Кара ухватила взглядом полуприкрытые глаза, разинутый зеленозубый рот, а потом птица-мама рванулась в полете, замерла и упала. Она не сделала попытки остановить падение, так и рухнула в клевер.
– Птица-мама? – позвала Кара, шагнув к ней. – Птица-мама, что с тобой?
Птенцы раскричались, лезли друг на друга в безумной свалке. Птица-мама попыталась найти их по голосам, но только раз или два мотнула растерянно головой и уронила ее. Кара протянула руку, помешкала и подхватила на ладонь теплое мягкое тельце. Птица-мама разок прошипела, но как-то вяло, и закрыла сердитые черные глаза.
Кара бросилась бежать.
Дорожка к дому была немногим шире звериной тропы, но Кара изучила ее, как коридор перед своей комнатой. Она оступалась только потому, что не могла вытереть слезы – обе руки были заняты птицей. До дома оставалось еще триста метров, когда птица привстала у нее на ладонях, выгнула спинку и кашлянула. И замерла. Уже показались глинобитные стены дома – красновато-рыжие, с темно-зелеными панелями солнечных батарей, развернутых к солнцу, – и Кара принялась звать мать. Она хотела верить, что время еще есть. Птица-мама не умерла.
Она хотела верить. Но умом знала.
Дом стоял прямо на опушке леса. Стены из набитых землей мешков напоминали наползающих друг на друга змей – так строились все здания первой волны колонизации. Эти стены окружали купольный огородик, где семья растила овощи на еду. Открытые настежь окна впускали внутрь воздух и насекомоподобных созданий. Окна были даже в сараюшке, где отец держал машинку для стрижки вьющихся растений и тачку для вывоза палой листвы.
Кара прошлепала по мощеной дорожке, сквозь слезы все: дом, небо, деревья – расплывалось, как во сне. Где-то поблизости прозвучал голос Ксана, ему отозвался его приятель Сантьяго. Кара не стала прислушиваться. В прохладный сухой воздух внутри помещения она вошла, как в иной мир. Лучи света, пробиваясь в окна, высвечивали пыль. Только здесь бегом бежавшая от самого пруда Кара замедлила шаг. Мышцы горели, огромные, как океан, ужас и горе забили ей горло, и когда вошла мать – ростом выше отца, темноволосая, застегивая на шее ожерелье из смолы и стекла, словно в гости собиралась, – Кара просто молча протянула ей тельце птицы-мамы. Она не смогла даже попросить о помощи.
Мать отвела ее на кухню и села перед ней и птицей, пока Кара сквозь всхлипы выкашливала свое понимание случившегося. Она чувствовала, что выходит все всмятку: птицы, собаки, птенцы, хлеб, – но ей надо было выбросить это из себя, и она надеялась, что мама разберет. И ей тогда объяснит.
Вошел испуганный, с круглыми глазами Ксан, погладил сестру по плечу, утешая. Мать улыбкой попросила его выйти. Сантьяго возник в дверях и растаял – любопытствовал и не хотел выдавать этого. Трагедия притягивает.
Наконец слова у Кары иссякли, и она замолчала, чувствуя себя совсем пустой. Будто сдулась. Сдалась. Трупику птицы-мамы на столе было все равно. Смерть отняла у птицы ее мнение.
– Ох, малышка моя, – произнесла мама Кары. – Как жаль.
– Это из-за меня, да? – спросила Кара. – Это я ее убила, разве нет?
– Ты не хотела. Это вышло случайно. Просто случай.
– Но я читала в книжке, – сказала Кара. – Птиц кормят хлебом. В книжке старушка гуляла в парке и кормила. И они не умирали. Все было хорошо.
Мать взяла ее за руку. Это было непривычно, но Кара понимала, что, будь она помладше – хотя бы как Ксан, – мама бы ее обняла. А теперь она уже большая девочка, больших не обнимают. А за руки держаться можно.
– Это не птицы, маленькая. Мы их так называем, потому что они чем-то похожи на птиц. Но у настоящих птиц перья. И клювы…
– Таких я никогда не видела.
Мама глубоко вздохнула и выдохнула улыбку.
– Когда на планете возникает жизнь, эволюция может пойти разными путями. Использовать разные белки. По-разному передавать информацию новому поколению. На Земле выбор был сделан давным-давно, и все земное имеет между собой что-то общее. В нас одни и те же белки. Мы одинаковым способом извлекаем из пищи химическую энергию. У нас одинаково устроены гены. А на других планетах был сделан другой выбор. Поэтому мы не можем есть то, что растет на Лаконии. Нам приходится выращивать растения с того же эволюционного древа, что мы сами.
– Но та старушка кормила птиц хлебом, – повторила Кара. Мать не поняла, а она не умела лучше объяснить, в чем дело. В книгах старушки кормили птиц хлебом, а птицы не умирали. А птица-мама умерла.
– То было на Земле. Или где-то, где прижилось древо жизни с Земли. Создания на Лаконии едят не то, что мы. Все лаконское для нас несъедобно.
– Неправда, – возразила Кара. – Я же пью воду.
Мать кивнула.
– Только вода – очень-очень простое вещество. Ничто живое не может обходиться без воды, потому что вода ближе к минералам и…
– Дот, – гаркнул за окном отец, – нам пора выходить!
– Я на кухне, – отозвалась мать.
Шаги. Отец вырос в дверях, челюсти сжаты, губы в ниточку. Он причесался и надел свою лучшую рубашку. И обвел взглядом Кару, мать, птицу-маму, всем видом вопрошая: «Какого черта?»
– Кара нечаянно отравила солнечника, – сказала ему мать, словно услышав вопрос.
