— Ого, — удивилась Анна. — Это вас в школе так учат?
Нами опять закатила глаза. Второй раз за вечер.
— Это ты, мам. Ты всегда мне так говоришь.
— Надеюсь, что так, — согласилась Анна.
Они закончили ужин, Нами собрала миски, ложки и питьевые груши и отнесла в столовую — отголосок того, как убирала после ужина дома. Когда дом ещё был. Потом Нами ушла заниматься с Лилианой и, как теперь знала Анна, с Саладином. Теперь настала очередь Ноно побыть в одиночестве. Анна отправилась к лифту, потом на вторую палубу, к своему гуманистическому сообществу. Она касалась руками стен узкого коридора, как будто искала поддержки.
Нам следует отказаться от мнимой свободы, — думала Анна, — принять зависимость, которой мы не сознаём. Само собой, это было правильно.
Но кроме того, ошибкой было бы упускать из вида и личную жизнь, и выбор, и всплески слепой удачи — всё то, что завело человечество так далеко. Она думала, что историю лучше рассматривать как великую импровизацию, огромную и полную смысла. А может быть, как мечту.
Конечно, проблема противопоставления природы и разума в том, что в обоих случаях это выбор детерминизма. Нами, кажется, поняла инстинктивно, а вот Анне пришлось себе об этом напомнить. Возможно, так и следует смотреть на историю. Теория о том, что события должны были развиваться единственно возможным образом, основанная на взгляде назад.
Томас Майерс, невысокий крепыш в строгой белой рубашке, придержал для неё лифт, и она прибавила шаг, чтобы не показаться неблагодарной. При подъёме лифт немного покачивало.
— На встречу гуманистического сообщества? — спросил Майерс.
— Как в новый бой, — улыбнулась она в ответ.
Анна чувствовала, как её первые мысли о еженедельной проповеди начинают понемногу обретать форму. Размышляя о выборе, который все они сделали, оказавшись на «Эбби», она возвращалась к идее Толстого о неосознаваемой зависимости и к тому, что сказала Нами. «Мы проводим рядом всю жизнь, и поэтому должны быть добрее».
Это вечная истина. «Эбби» и Евдокия так малы, что здесь её игнорировать невозможно, но даже на Земле, переполненной миллионами, мы проводили рядом всю жизнь. Значит, нужно быть добрым. И понимающим. И внимательным. Это было истиной и в глубинах веков, и на вершине власти Земли, и по-прежнему остаётся ею теперь, когда люди рассеяны вокруг тысячи новых солнц.
Может быть, если люди научатся быть добрее друг к другу, звёзды станут добрее к ним.
12. Чужие собаки
Луны-палочки появились за день до того, как Кара убила птицу.
Нет, не совсем так. Луны-палочки – родители звали их платформами – были всегда, сколько Кара себя помнила. По ночам они светились отраженным солнечным светом, как апельсиновые косточки, а днем виделись светлыми черточками в голубом небе. В книгах, которые она читала, луна всегда была бледным диском или обгрызенным печеньем, но то земная луна. На Лаконии луны другие.
Так что нельзя сказать, что они появились накануне, перед убийством птицы. Просто тогда они впервые загорелись красным, голубым и золотым. Родители оторвались от ужина и вышли во двор, вглядываясь в небо, и они с братишкой Ксаном тоже. Отец разинул рот, засмотревшись. Мама хмурилась.
На следующий день, лежа в синем клевере у пруда, разомлевшая на солнце Кара любовалась плывущими в небе блестящими лунами-палочками. Они теперь днем сияли так же ярко, как звезды ночью. И переливались красками, как в видео про обитателей моря. Как будто они стали немножко живыми. Они проплывали с востока на запад, кружево высоких облаков проходило под ними, а Кара со дна гравитационного колодца любовалась небесным простором, словно его нарочно вывесили ей напоказ.
Она больше всего любила побыть одна у пруда. По берегу изгибом тянулся лес. Толстые деревья в три или четыре ствола сплетались узлами, а потом выбрасывали черно-зеленые плети длинней ее тела и такие густые, что в нескольких шагах от опушки словно в пещеру попадаешь. Кара умела, когда хотелось, прятаться от яркого солнца Лаконии. Синий клевер у воды был мягче домашней постели и, примятый ее тяжестью, пах растертым на ладошке дождем. Ручейки, наполнявшие пруд и вытекавшие с другой стороны, бормотали и клекотали в мягком нестройном созвучии с козловолосыми лягушками. И еще разные звери приходили сюда попить, поохотиться или отложить яйца. Кара могла валяться здесь часами: прихватывала перекус и ладонник, чтобы почитать, порисовать, поиграть в игры подальше от родителей и Ксана. И подальше от города, солдат и Мари Танненбаум, с которой они, когда не ссорились, были лучшими подругами. В городе – самом большом на Лаконии – жило пять тысяч человек, а пруд давал Каре место от него спрятаться.
Она прожила половину десятого года, но видела только третье лето. Мама объясняла, что Лакония обходит свою звезду медленнее Земли, и толковала про наклон оси, пока Кара не притворялась, что поняла, чтобы поговорить о другом. Ее это не задевало. Лето есть лето, а день рождения есть день рождения. Общего между ними не больше, чем между сэндвичем из орехового хлеба и ее туфлями. Незачем всюду искать связь.
Она почти уснула, когда услышала тихий топоток и треск подлеска. Сперва решила, что померещилось, но, когда попробовала превратить звуки в музыку, которую порой слышала во сне, ничего не вышло. Она открыла глаза – а ведь даже не заметила, когда они закрылись. В кружащемся облачке голубых светлячков из-за деревьев показалась собака.
Длинное приземистое тело держалось на четырех лапах, прикрепленных как-то не так – будто на рисунке художника, только понаслышке знавшего, что такое лапы. Челюсти были маловаты для такой морды, и выпуклые карие глаза поставлены так, что взгляд казался виноватым. Кара таких прежде не видела, но это было обычное дело.
– Привет, – заговорила она, потянувшись. – Ты кто?
Собака остановилась.
– Не бойся, – успокоила Кара, – я друг. Видишь? – Она помахала рукой.
При таких скошенных глазах трудно было судить, но она решила, что зверь смотрит на нее. Кара медленно, старясь не спугнуть, села. Никто из обитателей Лаконии не ел людей, но иногда они пугались, а мама не раз говорила, что испуганный может быть опасен.
Собака подняла глаза на луну-палочку и снова опустила на девочку. У той вдруг закружилась голова, вернее, не закружилась, но что-то вроде того, так что она совсем растерялась. Собака шагнула к ней, и из темноты под деревьями показались еще две. И еще две.
С пруда зашипел солнечник – растопырил кожистые крылья, чтобы казаться крупнее, и оскалил зеленоватые зубки. Свирепая мордочка стала совсем старушечьей, а дюжина только что вылупившихся птенцов шмыгнули за спину мамаше. Первая собака повернулась к солнечнику-маме и отрывисто прокудахтала: ки-ка-ко. Остальные четыре подхватили. Птица-мама, поворачиваясь к каждой по очереди, шипела, брызгая слюной из уголков рта. Крик «ки-ка-ко» отдавался эхом, слишком далеким для тесной прогалины у пруда. У Кары чуточку заболела голова. Девочка опустилась на колени, отчасти из страха, как бы собаки не съели солнечников, потому что она не любила смотреть, как кого-то убивают, а больше ради того, чтобы они замолчали. Ее пакетик с завтраком и ладонник откатились в клевер. Когда Кара встала и шагнула вперед, собаки затихли, уставившись на нее, и ей пришло в голову, что это все-таки сон.
Она встала между собаками и берегом. Птица-мама снова зашипела, но этот звук показался Каре очень далеким. Собаки подошли, обступили ее, как дети учительницу. Издалека что-то подсказывало ей, что, может быть, стоит испугаться. Пусть собаки и не едят людей, все равно могут наброситься, потому что она стоит между ними и добычей. Кара не знала, почему она так уверена, что не бросятся.
– Вам сейчас сюда нельзя, – сказала она.
Собака-вожак, та, что показалась первой, смотрела мимо нее на воду. А потом перевела смущенный пучеглазый взгляд на Кару.
– Может, потом, – сказала та. – Потом можете прийти. А сейчас уходите. Идите себе. Кыш!
