Книга вины - Чиджи Катрин

Доктор Роуч уселся на парадный диван, обтянутый ситцем, и взял кусочек кекса.

– То, что надо. Не церемоньтесь, ребята, угощайтесь.

Пока Утренняя мама разливала кофе, мы набросились на пирожные с помадкой, не обращая внимания на вызванную Заразой тошноту и кусая мягкую розовую глазурь, чтобы поскорее добраться до маслянистого бисквита. Блаженство.

– Синтия, фу! – прикрикнул доктор Роуч, когда собачка попыталась вскарабкаться на парадный диван. – Фу. – Она устроилась у его ног, и он скормил ей кусочек кекса. – Знаю, что ей нельзя. Но вы только посмотрите на эту мордашку.

Мы все посмотрели на мордашку Синтии.

– Она ведь… – начала Утренняя мама. – Она… другая?

– Мне было интересно, заметите вы или нет, – сказал доктор Роуч.

Я присмотрелся повнимательнее – и Синтия действительно показалась мне другой. Шерсть более шелковистая, глаза блестят ярче. И как будто похудела.

– Иди сюда, девочка. – Лоуренс поманил ее, шевеля пальцами у самого пола, но она не стала подходить к нему, как подходила всегда, чтобы ей почесали спинку и пожали лапу.

– Ей шел второй десяток, и организм начал отказывать, – сказал доктор Роуч с едва заметной дрожью в голосе. – Мне пришлось принять очень трудное решение.

Он откашлялся, поправил жилет. Когда они с Утренней мамой обменялись взглядами, я понял, что они хотят защитить нас от правды, а правда – это смерть.

– Но вот же она, – сказала Утренняя мама. – Хвост торчком, глаза горят.

– Вот она, – подтвердил доктор Роуч. – Ей почти год.

Значит, это другая собака. Новая Синтия.

– Что? – не понял Лоуренс.

Мы с Уильямом переглянулись и закатили глаза.

– Она просто выглядит так же, – сказал я.

– Что? – повторил Лоуренс, но мы видели, что до него начало доходить.

– Это был самый гуманный выход, – сказала доктору Роучу Утренняя мама. – Вы заботились о ней как могли.

– Да, безусловно, самый гуманный выход, – подтвердил он. – И мне действительно кажется, что она все еще со мной.

Собачка запрыгнула к нему на колени, и он потрепал ее рыжие уши.

– Очень надеюсь, что мне хватит времени на этом свете, чтобы присмотреть за ней. Эгоистично ли я поступил, что завел ее в таком преклонном возрасте? Даже не успев попрощаться с той, первой? Это жестоко, да?

– Вовсе нет, – сказала Утренняя мама.

Доктор Роуч приезжал в “Капитана Скотта” раз в два месяца на протяжении всей нашей жизни. Он был запечатлен на многих наших детских фотографиях: то слушает наши сердца, то заглядывает нам в рот, то берет у нас кровь, то сияет улыбкой на заднем плане, как дедушка, пока мы пытаемся поймать Синтию за хвост. Он сажал нас к себе на колени со словами: “Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата”, и мы чувствовали прохладу его руки у себя на затылке. Когда мы стали немного постарше, он разрешал нам постукивать себя по колену молоточком для проверки рефлекса, сначала замирая, а потом резко дергая ногой, чтобы рассмешить нас. Мы знали, что он ездит по всей стране и бывает в других приютах “Сикомор”, но нам не хотелось ни с кем его делить. Для нас он был только нашим.

– Можно нам погулять с Синтией в саду? – спросил Лоуренс.

– Конечно, – отозвался доктор Роуч. Ему как раз нужно было время, чтобы поговорить с Утренней мамой о наших симптомах и лечении и просмотреть записи за последние два месяца.

– Синтия! Синтия! – позвал Лоуренс, снова пошевелив пальцами, но она, похоже, не знала своей клички, поэтому он подхватил ее на руки и вынес на улицу.

Когда мы выходили из комнаты, Утренняя мама открыла “Книгу снов”, а доктор Роуч достал блокнот и ручку.

– Ну-ка, поглядим, чем вы там занимались во сне! – бросил он нам вслед. Его всегда это очень интересовало, однажды он сказал, что у него целый отдел сотрудников, изучающих наши сны, на что Утренняя мама заметила, что это вовсе не повод нам возомнить о себе невесть что.

Сад был полон пчел, которые сновали в буддлее и лаванде, заползали в наперстянки и выползали обратно. Поросшие мхом стекла старой теплицы – опасной и поэтому запретной для нас – горели изнутри ярко-зеленым светом. Кисти глицинии свисали с ветвей, точно перьевые боа, а островки розовых гвоздик с зазубренными лепестками источали приятный особенный аромат. Под защитной сеткой от насекомых в огороде подрастала капуста: без сетки гусеницы проели бы ее насквозь, и все труды пропали бы зря. Было бы до слез обидно, правда же? Птицы опускались на каменную стену, усаживались прямо на острые сверкающие осколки и глядели по сторонам – они были очень легкие, и поэтому им не было больно. Потом они перелетали на дубы и каштаны и клевали шарики из семян, которые мы подвесили к веткам. Мы слепили их вместе с Дневной мамой на День рукоделия, когда она объясняла, что надо бережно относиться к дикой природе. Мы натерли сало, смешали его с маком, льном, овсом, просом и кукурузой и мяли, пока эта масса не становилась мягкой и липкой от тепла наших рук. Птицам шарики нравились, они теперь не голодали зимой, и мы знали, что сделали доброе дело.

Лоуренс нашел палку, бросил ее, чтобы Синтия принесла, и вскоре она сообразила, чего от нее хотят. Ему не хватало сил зашвырнуть палку далеко, но Синтия все равно уносилась вперед с невиданной быстротой, через несколько секунд возвращалась с добычей, клала ее к ногам Лоуренса и выжидательно смотрела.

– Можно мне попробовать? – спросил Уильям, и, конечно, Лоуренс тут же протянул ему палку, потому что такой у него был характер.

Уильям замахнулся, спросил: “Готова, девочка? Готова?” – и все тело Синтии напряглось в предвкушении, а потом он дернул рукой, и Синтия рванула за палкой – которую он так и не бросил. Он покатился со смеху, а потом повторил свой трюк еще раз. И еще раз.

– Хватит, Уильям, дай ей уже эту палку, – сказал я.

– Ладно, ладно. Это просто шутка.

Он изо всех сил швырнул палку, и она исчезла в гуще папоротника.

Синтия бросилась за ней, ныряя в пышные заросли, – мы видели, как вайи дрожали, когда она шарила в них.

– Ну и где она, а, девочка? – спросил Уильям, подбегая к Синтии.

Мы с Лоуренсом последовали за ним, но медленнее: у Лоуренса болели суставы, а я по-прежнему чувствовал слабость, и сердце у меня слегка трепыхалось. Иногда Зараза действовала на нас сильнее, чем на Уильяма. Я изо всех сил старался не думать об этих трепыханиях, ведь наши настоящие родители умерли от сердечного приступа еще молодыми, и из “Книги знаний” я усвоил, что любая дополнительная нагрузка, особенно усиленная плохим самочувствием или болезнью, может оказаться чрезмерной.

– Ты и правда туповатая, да? – говорил Уильям, когда мы наконец его догнали. Мы увидели, что Синтия сбила одно из наших жертвоприношений садовым богам – крошечный птичий череп, нанизанный на длинную травинку и подвешенный в зеленой чаще папоротника. – Вот же она, идиотка.

Уильям поднял палку и помахал Синтии – а потом наступил ей на заднюю лапу. Стон, который она издала, был почти человеческим.

– Ты что творишь? – возмутился Лоуренс.

– Она ударилась, – сказал Уильям. Он присел на корточки и погладил собаку, успокаивая, а она уткнулась мордочкой в его бедро.

– Да не ударилась она.

Лоуренс протиснулся мимо меня, чтобы подойти к Синтии, но Уильям подхватил ее на руки:

– Все хорошо, девочка. Ничего страшного.

– Винсент, ты же это видел? – спросил Лоуренс.

Они оба смотрели на меня, ожидая ответа.

– Я… я не знаю. Кажется, она ударилась.

– Да почему ты всегда встаешь на его сторону? – не выдержал Лоуренс.

– Нет тут никаких сторон. – Уильям поднес Синтию к зеркальному шару, и она зарычала на свое кривое отражение, вырвалась из его рук и убежала.

– Я расскажу Утренней маме, – пообещал Лоуренс.

– А я скажу, что это ты.

– Винсент меня поддержит.

– Прекратите оба! – сказал я. – Синтия вроде бы не пострадала. И хватит об этом.

Мы вернулись через прачечную, чтобы почистить обувь и не таскать грязь по всему дому. У наших ног копошился таракан, вылезший из стока в полу. Я промолчал, но Синтия начала его обнюхивать, и тогда Уильям заметил. Он подтолкнул таракана носком ботинка.