– К нему меньше всего подходов, – заметил он. – А это – ограждение?
– Декоративная ограда всего в полметра высотой. Ее легко усилить. Однако этот участок располагается дальше всего от кампуса «Кси-Тамьяна» – вот он. – Оверстрит указал на дальнюю окраину города. – Таким образом, перемещения доктора Риттенер будут наиболее открыты угрозам.
Бирьяр подался вперед, оценивая варианты своего нового дома.
– А здесь?
– Территория просматривается – как почти все в Баррадане, – и подходы открыты с трех сторон. Но мы могли бы возвести стену, а строения удобны для обороны. И ежедневные переезды сводятся к минимуму.
Потенциальная опасность насильственных действий сепаратистов была доказана на «Медине» и в нескольких колониях. Там нашлись враги Лаконии и верховного консула – найдутся такие и на Обероне. В Баррадане. Он может разминуться с ними на улице и не узнать.
И Мона может с ними столкнуться.
– Пусть будет тот, что ближе к «Кси-Тамьяну», – сказал он и сразу почувствовал, что выбрал правильно. – А стену строить ни к чему. Незачем показывать, что новая администрация прячется, будто черепаха в панцире. Персонал и активная охрана демонстрируют больше вовлеченности и открытости.
– Да, губернатор. – Оверстрит вежливо улыбнулся и закрыл доклад.
Настоящую защиту дают не стены и заграждения. Нужно создать впечатление силы. «Буря», хоть она и далеко, в системе Сол, послужит наилучшим репеллентом. «Нотус» меньше, зато ближе, а военные силы Оберона слабоваты, чтобы с ним спорить.
– После нашего прибытия будет прием, – сообщил Оверстрит. – Я согласовываю организацию с местными властями.
– Если вопрос безопасности решен, прошу вас переходить к следующему, – сказал Бирьяр. – Я полагаюсь на ваше суждение.
Бирьяру пришло в голову, что он сейчас выбрал дом, где, может быть, предстоит прожить остаток жизни, основываясь только на абстрактной информации, не спросив, какого цвета стены и какие в нем окна. А если бы и спросил, это ничего не меняло.
«Нотус» был приспособлен к атмосфере, так что причаливать к лунной станции не понадобилось. Посадочный комплекс к востоку от города выдерживал огонь дюз до переключения на маневровые и посадки на грунт. Когда остались позади атмосферная турбулентность и вибрация двигателей, ничто не заглушало пощелкивание остывающих пластин обшивки. Бирьяр отдался поддержке амортизатора. Поле тяготения новой родины мягко вдавливало его в прохладный голубой гель.
Он тысячу раз представлял себе эту минуту. Прибытие к новому месту службы и образ, в котором он предстанет перед своими новыми подданными, – суровый и героический. Важно, чтобы они видели в нем приближение к платоновскому идеалу правителя – строгого, милостивого и мудрого. И еще пусть видят в нем образец преданности верховному консулу и Лаконии. Живой пример.
Сейчас, с приближением встречи, его больше всего заботила необходимость посетить гальюн.
Он услышал, как открылась дверь его каюты, потом по полу мягко прошлепали подошвы. Мона улыбнулась ему сверху вниз. Парадный наряд она перекинула через локоть – приготовилась одеться. Платье было с высокой талией и высоким воротом, все в голубом кружеве – цвет Лаконии. В данном случае Мона одевалась не как почвовед, а как супруга губернатора. Глаза ее почти не выдавали волнения и усталости. А те, кто ее не знал, их бы вовсе не разглядели.
– Готов? – спросила она.
Готов взять планету в свои руки? Готов распоряжаться и выковать из самой ценной планеты в сфере единого человечества орудие, которое со временем будет кормить триллионы людей под тысячью разных солнц? Он уверял себя, что дрожь в животе – дрожь волнения. А не страха. И уж никак не отчаяния.
Любому другому представителю человечества он бы ответил: «Да, готов». Но это Мона, ей можно открыться.
– Не знаю.
Она его поцеловала, и в мягкости ее губ и в крепком поцелуе он ощутил утешение и обещание. Тело отозвалось, и он отступил от нее. Нельзя начинать губернаторскую службу в возбуждении, с посторонними мыслями. Мона на миллиметр подняла бровь, давая понять, что уловила и оставшееся невысказанным.
– Я собиралась в каюту переодеться, – сказала она.
– Разумно.
Она пожала ему руку.
– Все у нас будет хорошо.
Через час он спустился по сходням и впервые ступил на планету. На свою планету.
От восхода до заката на Обероне проходило чуть больше четырех стандартных часов, причем периоды света и темноты почти не менялись со временем года. Местные договорились считать днем два светлых периода и один темный, а ночь наоборот. В полдень на Обероне всегда было темно, а в полночь светло. Сейчас была середина утра, но солнце заходило. В вышине плыли красные облака, а местные сидячие организмы, похожие то ли на деревья, то ли на огромные губки, вздымали красные щупальца, так что казалось, будто весь мир охвачен огнем.
Маленькую группу, приглашенную их встретить, составляли самые почтенные граждане Оберона. Важно было соблюсти порядок приветствия. Много значила формальная манера держаться, улыбка или ее отсутствие при рукопожатии. Все имело значение – ведь Бирьяр был для Оберона тем же, чем верховный консул Дуарте – для империи. Начиная с сего момента.
Улицы Баррадана были у́же широких бульваров Лаконии, дома теснили проезжую часть. Кирпичи сохраняли серо-зеленый цвет местной глины. Огни сияли всем спектром солнечного света, превращая темноту в белый день и готовясь потускнеть, смягчить сияние, когда настанет условная ночь. Силы безопасности в полном защитном снаряжении, с винтовками, расчищали Бирьяру дорогу в лабиринте перекрестков. Если этот город строили по плану, планировщики позаимствовали эстетику у земных гетто. Но скорее Баррадан расцветал сам собой, строители не заглядывали дальше насущных потребностей.
Бирьяр ехал в открытом автомобиле, встречный ветер шевелил волосы. Откуда-то пахнуло гадостью. Словно протекли сточные трубы. Мона тоже наморщила нос.
– Индол, – сказала она. И, поймав его непонимающий взгляд, пояснила: – Формула – 2,3-бензопиррол. Пара углеродных колец с азотными вставками. Местный биом его просто обожает. Ничего страшного.
– Пахнет…
– Дерьмом. Это да, – согласилась Мона. – Наши почвоведы рассказывали, что за пару дней привыкаешь.
– Ну что же. Химия есть химия, ограниченный набор сочетания элементов, – вздохнул Бирьяр. – И не все пахнут одинаково приятно.
Участок, на который они въехали, был освещен по-полуденному. Дома стояли подковой, на оштукатуренных розовых стенах через каждые несколько метров горели блестящие металлические канделябры. В ярких лучах роились местные аналоги насекомых. Двор посередине был вымощен пластинами карбосиликатного кружева, с синим отливом жучиной спинки. В глубине их словно плавал звездный свет, отражение галактического диска над головой. Столица планеты еще не доросла до того, чтобы засвечивать небо. Одни только звезды напоминали Бирьяру о Лаконии.
Его личный штат выстроился по стойке смирно у широкого центрального входа. Лаконская охрана и местные администраторы, все в парадной форме после встречи нового хозяина, ожидали инспекции майора Оверстрита.
Итак, он дома. К добру или к худу, это его место в мире и, может быть, до конца карьеры. Он едва расслышал вздох Моны и принял его за вздох сожаления, но тут она заговорила:
– Как красиво.
* * *
Прием начался через несколько часов. Солнце второй раз за день поднялось над головой, и организм Бирьяра счел это полднем. Температура и влажность воздуха произвели на него впечатление. Запашок канализации то ли ослабел при высоком солнце, то ли становился привычным.
На прием собралась добрая сотня гостей. Многие из уложенного в памяти списка, но были и другие: узколицая женщина с замысловатой прической из кос, немолодой мужчина с тонкими усиками и протезом руки, бесполая личность в полотняном костюме в тонкую полоску с заученно почтительными манерами банкира. Сегодня Оберон впервые увидит, что значит власть Лаконии. Людей – из города, со всей планеты, со всей системы – влекли сюда страх и неуверенность. Бирьяр обязан был излучать спокойствие сильного, внушая непоколебимость нового режима и суля сердечную милость тем, кто отдастся ему с безраздельной верностью.
