Не тот Хагрид (СИ) - Савчук Алексей Иванович

Роберт сделал паузу, глотнул воздуха, и я увидел, как его кадык дёрнулся, проглатывая комок в горле:

— Но мне этого показалось недостаточно, потому что Уэллс, при всём его профессионализме и опыте, работает только у нас в стране и в основном с обычными магами. Его знания ограничены британской школой магомедицины, которая консервативна и опирается на проверенные столетиями методы, — признался лесничий. — Я хотел услышать мнение того, кто видел больше, изучал необычные случаи, выходящие за рамки стандартных учебников, сталкивался с магией разных народов и рас, понимает, как они взаимодействуют.

Маг провёл ладонью по лицу, закрыв на мгновение глаза усталым жестом:

— Поэтому я обратился к французскому специалисту, месье Жаку Дюбуа, который приезжал в Британию по приглашению нашего Министерства для консультаций по делам полукровок и смешанных браков, вызывающих споры в Визенгамоте. Он считается одним из ведущих экспертов Европы по взаимодействию магии разных рас — людей, великанов, вейл, гоблинов, домовых эльфов, кентавров, — изучает, как их магические системы сочетаются или конфликтуют, какие аномалии проявляются у детей от смешанных союзов, какие дары и проклятия передаются по наследству.

Альберт слегка кивнул, признавая авторитет названного имени, и этот жест читался как одобрение выбора.

— Дюбуа тоже осматривал Рубеуса, с той методичностью, которой славятся французские диагносты, — продолжал Хагрид-старший. — Он использовал методы, в том числе совершенно отличные от того, что применял Уэллс. Опирался на французскую школу медицинской артефакторики.

Папа замолчал, словно собираясь с мыслями, затем добавил тише:

— Дюбуа тоже не обнаружил ничего аномального, ничего чужеродного, никаких признаков вторжения извне или насильственного изменения личности. Более того, он сказал, что магия Рубеуса сильна и стабильна, великанская кровь проявляется гармонично, без тех конфликтов с человеческой частью, которые иногда встречаются у полукровок и приводят к магическим вспышкам или неконтролируемым выбросам силы. Назвал это редкостью и удачей.

Роберт опустил голову, рассматривая сплетённые пальцы, и тишина затянулась, стала тягучим, давящим. Я понимал, что сейчас он подбирается к самому сложному, к самому страшному для него воспоминанию, и не смел прервать, боялся спугнуть этот момент откровения.

— Но даже после двух независимых заключений от признанных специалистов, подтверждающих здоровье и целостность сына, я всё ещё сомневался, не мог успокоиться и отпустить страх, — признался отец наконец, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, исповедальным. — Потому что врачи, какими бы опытными и знающими они ни были, ищут известное, диагностируют болезни и проклятия, которые описаны в медицинских трактатах и задокументированы в архивах Святого Мунго. Если магия незнакома, если она не вписывается в существующие классификации и не похожа ни на что виденное прежде, они могут не распознать её природу, пройти мимо, счесть нормой то, что является скрытой аномалией.

Волшебник поднял голову, встретился взглядом с дядей, и в его выражении лица была мольба — о понимании, о прощении за то безумие, на которое он решился:

— Поэтому я решился на крайнюю меру, на шаг, который многие сочтут безумием отчаявшегося отца или опасной глупостью. Я отвёз Рубеуса к его матери, в племя великанов, в самое сердце их резервации, где правят законы, чуждые и непонятные нашему цивилизованному миру. Где нет палочковой магии и министерских регуляций. К шаману Бейнмоду Эйнбейну, чья магия древнее наших заклинаний, первобытна и связана с духами, кровью, костями, стихиями в их чистом виде.

Егерь вернулся к столу и положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую руку.

— И Фридвульфа… она мать. Великанша. У них инстинкты острее наших. Она бы почувствовала, если бы с Руби было что-то не так. Тем более она бы не приняла чужака. Но она признала его, не отвергла, не почувствовала в нём ничего чужого или враждебного. Хотя великаны чувствуют подмену души острее, чем любые колдомедики с их заклинаниями. Она плакала, когда мы уезжали. Она любит его как своего сына.

Данновер резко выдохнул, откинулся на спинку стула, и впервые за весь разговор маска непроницаемости треснула, уступив место искреннему потрясению. Его лицо стало ещё более напряжённым, если это вообще было возможно, брови сошлись над переносицей глубокой бороздой:

— Ты привёл четырёхлетнего ребёнка к великанам и отдал в руки их шамана? — переспросил он медленно, и в голосе звучала смесь недоверия с чем-то похожим на благоговейный ужас перед отчаянием, толкнувшим человека на такой шаг. — Роб, ты понимаешь, на что шёл? Их магия не подчиняется нашим законам, не следует логике заклинаний, записанных в учебниках, она может исцелить или покалечить, открыть истину или разрушить разум навсегда, и никто, даже сами шаманы, не знают заранее, каким будет результат обращения к духам.

— Я знал о рисках, Альберт, знал и всё равно пошёл, — ответил Роберт просто, без оправданий. Сказал с той спокойной решимостью человека, который принял решение и не жалеет о нём. — Потому что страх потерять сына, ужас от мысли, что внутри его тела живёт что-то чужое или влияющее на него, был сильнее страха перед неизвестностью великанских ритуалов.

И вновь на кухне воцарилась тяжелая атмосфера неловкости. Альб смотрел на племянника долгим, оценивающим взором, и я не мог понять, что творится за этой маской — осуждение, одобрение, сочувствие?

— Шаман Бейнмод провёл над Рубеусом свой древний комплексный ритуал. Одновременно и диагностики, и исцеления, и усиления, — продолжал лесник тише. — Он изучал сына методами, которые нам, воспитанным на палочковой магии, кажутся варварством: касался, нюхал, пробовал на вкус кровь и пот, слушал дыхание и сердцебиение, вглядывался в глаза, словно искал там отражение духов. После ритуала он сказал мне, что в Рубеусе живут «два сердца» — старая и молодая душа, старая и молодая память, наложенные друг на друга, но не враждующие, а сосуществующие. Что мой сын — «дверь» между мирами и «мост», соединяющий прошлое с будущим, видящий сквозь время.

Папа замолчал, выждал, давая дяде переварить эту информацию, затем уточнил тише:

— Бейнмод провёл ритуал, чтобы эти «два сердца» не разорвали Рубеуса изнутри, не привели к расколу личности или безумию. Мы провели три дня в племени, ожидая завершения. Всё прошло успешно, без осложнений, которых я так боялся.

Я сидел, вжавшись спиной в стену, и слушал, как папа раскрывает передо мной причины тех мучительных месяцев, когда я боялся, что он считает меня монстром, подменышем, угрозой. Теперь всё становилось на свои места, складывалось в цельную картину: визиты к врачам, поездка к великанам, напряжённые моменты, когда я ловил на себе странное внимание. Это не было недоверием или попыткой контроля, это была защита отчаявшегося отца, который делал всё возможное, чтобы убедиться в безопасности сына, чтобы знать наверняка, что внутри маленького тела не притаился враг.

Тепло разлилось в груди, растекаясь по всему телу волной, смывающей остатки обиды и страха. Благодарность, огромная и всепоглощающая, к этому упрямому, любящему человеку, который не отвернулся, не отдал меня в Святое Мунго на изучение или в Отдел Тайн на допросы, а искал ответы, проходил через все круги ада ради моего блага, лишь бы защитить.

Отставной чиновник долго обдумывал услышанное, затем медленно кивнул, и в этом кивке читалось признание, принятие логики поступков племянника.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Всё это время… пока я играл в шпиона, пока я боялся, что меня раскроют… он защищал меня. Он прошёл через все круги магической медицины и шаманизма, чтобы убедиться, что я в безопасности. Это не было недоверием. Это была высшая форма заботы. Он боялся не меня, он боялся за меня.

— Только после всех этих испытаний, после стольких бессонных ночей и мучительных сомнений, я успокоился, Альберт, понял, что это не болезнь, угрожающая жизни, не проклятие, подлежащее снятию, не одержимость, требующая экзорцизма. Это дар, неотъемлемая часть самого Рубеуса, такая же естественная для него, как цвет глаз или сила рук.