Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей

Стал быстро спускаться, на всякий случай все-таки оставаясь настороже и остерегаясь внезапного нападения.

Когда вышел во двор с другой стороны дома, то первым же делом заметил людей, столпившихся неподалеку от колодезного сруба. Оглядевшись по сторонам, никакой опасности я не заметил и убрал револьвер, чтобы не добавлять никому лишней паники.

Приблизился к собравшимся. На земле, привалившись спиной к тому самому срубу, сидел Владимир Тимофеевич, хозяин постоялого двора. Вернее, уже почти заваливался набок, хватаясь руками за лицо. Практически половина бороды была опалена. Меж пальцев сочилась кровь, а рядом валялось старое ружье, точнее то, что от него осталось.

Ствол раздуло на середине, ложе треснуло, замок вырвало к чертям собачьим. Он-то, похоже, и лежал рядом, искореженный. В земле вокруг там и тут блестели мелкие железки.

— Не трогай глаз! — гаркнул я, припадая рядом на одно колено.

Он меня, кажется, даже не расслышал, только хрипел и мотал головой.

Я схватил его за запястья и силой отвел от лица трясущиеся руки. Вся правая щека была крепко обожжена и утыкана черными пороховыми точками. И правый глаз выглядел... тут все худо. Очень худо.

— Чистую тряпку сюда! И воды! Быстро! — крикнул я.

— Да что ж это, Господи... — бормотала какая-то баба, прижимая ладони к щекам. — Да как же так, Владимир Тимофеевич...

— Его к доктору надо. Срочно. Бричку сюда, живо, времени мало!

Но все почему-то продолжали причитать, и никто не спешил за транспортом.

— Кто-нибудь, бричку! К доктору его немедля надо! — рявкнул я.

— Сейчас, сейчас будет! — отозвался один из постояльцев и выскочил за ворота.

— Глаз... — прохрипел раненый. — Господи... глаз...

— Молчи, Владимир Тимофеевич, и сиди смирно, — сказал я жестко. — Пока живой, довезем тебя к доктору, поспешать нам надо.

Мне сунули в руку белый рушник. Полотенце было не совсем чистое, но выбирать не приходилось. Я свернул его так, чтобы можно было обложить глаз по кругу и при этом не давить на саму рану.

— Держи вот так, — велел я щуплому постояльцу, что стоял рядом. — Только не жми сильно. На рану давить нельзя.

— Понял... понял, — забормотал тот, заметно побледнев.

Я быстро осмотрел хозяину руки. Пальцы и ладони обожжены, в двух местах кровоточит от вонзившихся мелких осколков. Но с этим разберемся позже. Главное сейчас кровотечение из глаза остановить, да транспортировать его к доктору.

— Что стряслось-то? — спросил я, не поднимая головы.

Ответили сразу с трех сторон, перебивая друг друга. Из всей этой каши я выцепил главное.

Один из постояльцев, без денег оказался, утром не смог расплатиться за постой. Вместо оплаты предложил, шельма, хозяину свое старое ружье. Клялся, что вещь добрая, только почищена плохо. Хозяин, на свою беду, решил прямо во дворе проверить, не врет ли тот. Зарядил, пальнул и получил вот такой итог.

— Где тот постоялец? — коротко спросил я.

Все разом завертели головами. Кто-то махнул рукой в сторону сарая. Тут я и сам его заметил: щуплый тип, стараясь не смотреть в нашу сторону, тащил под мышкой узел и крался к калитке.

Сейчас бы догнать гада, придушить на месте и ткнуть мордой в его поганое ружье. Но Владимир Тимофеевич уже обмякал, теряя силы.

— Вон он! — все-таки заорал кто-то, узнав беглеца. — Лови его!

Щуплый рванул к калитке так, будто ему зад подпалили. За моей спиной выругались на великом и могучем.

— Пущай подавится, падлюка, — зло выплюнула дородная баба. — Не до него сейчас.

Хозяина постоялого двора осторожно подняли под плечи и под ноги, потом погрузили в бричку. Я запрыгнул следом, перехватил у бледного постояльца тряпку и уже сам удерживал ее у лица Тимофеевича.

— Гони к доктору! — крикнул я вознице.

— А к какому?

— К ближайшему толковому. Я ж не ставропольский, мне-то откуда знать местных эскулапов!

— Есть такой, знаю! — выкрикнул кто-то сзади. — Езжайте к Леонтьеву Михаилу Михайловичу.

Пока мы катили по улице, я придерживал хозяину голову и все время говорил с ним, не давая сознанию окончательно уплыть.

Доктора нашли быстро. Беленый каменный дом с высокой дверью и латунной табличкой. Возница первым слетел с козел и забарабанил в калитку.

Дверь открыл слуга или помощник доктора. Увидев, что произошло, он тут же метнулся за Леонтьевым.

Сухощавый, весь седой доктор, одетый весьма опрятно, вышел, вытирая руки и губы салфеткой. Похоже, мы оторвали его от обеда.

— Заносите, — коротко приказал он. — Марья, горячей воды неси. Живо! — крикнул он куда-то в дом.

Мы перетащили раненого в приемную. Доктор бегло осмотрел его и сразу нахмурился.

— Пороховой разрыв? — спросил он.

— Да.

— Кто повязку накладывал?

— Я.

— Глаз... — начал Владимир Тимофеевич.

— Помолчите, — оборвал доктор. — С глазами вашими я и без вас разберусь.

Провозились в итоге почти целый день. Именно сегодня так случилось, что у докторского ассистента был выходной. И потому мне пришлось остаться, чтобы помогать Леонтьеву в меру своих скромных возможностей. Да еще и с перерывом на обед. Михаил Михайлович был хорошим доктором, ничего против не скажу, но, как мне показалось, обед для него был святым ритуалом. Наверное, даже если бы в это время кто-то умирал в соседней комнате на операционном столе, Леонтьев предпочел бы обедать, а не спасать... Хотя, возможно, я сгущаю краски, так как сам расстроился, что пришлось весь день угрохать на эти нежданно свалившиеся на мою голову дела.

По всему выходило, что встреча с Наташей сегодня накрылась медным тазом. Я потер лицо ладонями и выдохнул: «Хорошо, что еще не успел время назначить. А то совсем некрасиво получилось бы».

От Леонтьева я выбрался уже под вечер. День получился скомканный, но уж как есть. Владимир Тимофеевич хотя бы живым до доктора доехал, а дальше уж как Бог даст. Хороший дядька, мне еще с прошлого раза понравился. Глаз он, скорее всего, потеряет, но главное, чтобы сам выжил.

Я поправил черкеску, папаху и решил пройтись пешком не самым коротким путем. Раз встреча с Наташей сорвалась, надо хоть с пользой провести вечер и присмотреть место для фотосъемки на завтра. Вот и сделаю петлю от дома доктора.

Первое подходящее место нашлось совсем неподалеку от городского сада. Тихая аллея: по одной стороне липы, по другой низкая каменная ограда, а за ней палисадник. Народу под вечер мало. Утром, думаю, и вовсе почти пусто будет.

Я постоял, прикинул. Если посадить Дашу вон на ту скамью у ограды, а Наташу поставить рядом, кадр выйдет отличный.

Потом нашелся еще один уголок. За пустырем, заросшим бурьяном, шла улочка с двумя старыми акациями. Рядом с ними белела стена какого-то нежилого дома. Свет здесь был хороший, мягкий.

Не заметил, как с приличных улиц выбрался в не самый благополучный райончик. И, как уже не раз бывало, чуйка сразу подсказала: надо быть настороже. Как оказалось, тревожился не напрасно.

Я свернул в переулок, собираясь срезать путь к постоялому двору или, на худой конец, поймать пролетку, ежели повезет. По обеим сторонам росли густые кусты сирени. И тут мне навстречу из тени вынырнул мелкий шкет. Лет двенадцать, не больше. Худой, нос острый, один сапог нормальный, второй будто с чужой ноги снят или просто подшит кое-как.

Он оглядел меня с головы до ног и растянул рот в ухмылке.

— Ой, какой барчук. Ишь, вырядился как. Ряженый, небось? Отдохнуть в наши края приехал? В лавке справу черкесскую купил?

Я остановился и посмотрел на него спокойно.

— И тебе доброго вечера, малец, — сказал я. — Сперва здороваться выучись, потом к людям лезь.

Тот будто только этого и ждал.

— А я честь по чести спросил, — тут же обиделся он. — Может, мне любопытно. Кинжальчик игрушечный, небось? Дай подержать, жалко тебе что ли? — он бесцеремонно потянулся к моим ножнам. — Чего жмесся?..

— Еще чего, — строго ответил я. — Ступай домой, малец. Да батю своего попроси, чтобы он тебя научил со старшими разговаривать. И манерам заодно. А лучше пусть ремня тебе выпишет.