Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей

— Простите великодушно, ваше превосходительство. Ошибся этажом.

Окно с грохотом захлопнулось. А из соседнего, тихонько высунулась пухлая женская ручка и поманила его пальцем.

Хлыщ словно павлин расправил плечи, отряхнул рукав, и пошел к парадной уже с видом победителя, хотя мгновением ранее чуть душу Богу не отдал от грозного окрика.

А я достал бумагу и карандаш, которые, слава Богу, в хранилище имелись. Приложив к столбу ограды, быстро вывел:

«Наталья Алексеевна. Простите, что не явился нынче: дело вышло срочное и безотлагательное. Ежели сможете, приходите завтра к десяти часам утра на липовую аллею возле городского сада. Если Дарье Алексеевне полегчает, приходите вдвоем. Григорий П.».

Перечитал, сложил вчетверо. Теперь нужен был мальчишка.

С этим в Ставрополе, как и в любом мало-мальски большом городе, беды не было. Стоило чуть постоять, как из темноты вынырнул подходящий шкет. Невысокий, шустрый, в картузе на пару размеров больше.

— Эй, хлопец, — тихо окликнул я.

Он дернулся, глянул настороженно, но все же подошел.

— Чего надобно?

— Дело есть на гривенник.

— Какое? — тут же заинтересовался он.

Я кивнул на дом через дорогу.

— Отнесешь эту записку Загорульской Наталье Алексеевне. Обязательно лично в руки, и дождешься ответа. Понял ли?

Он покосился на дом, потом на меня.

— А ежели слуга выйдет, да отдать ему попросит?

— Значит, слуге и скажешь, что передать надобно лично.

Я вложил ему в ладонь гривенник, и монета мигом исчезла. Вот ведь ловкий малой, словно это у него сундук, а не у меня, усмехнулся я. Потом схватил за рукав уже собиравшегося бежать мальчишку и тихо сказал:

— Видишь вон того, у парадной?

Шкет скосил глаза и едва заметно кивнул.

— Думаешь, я его не приметил? Приметил. Ежели сдашь ему, что носил от меня записку, или просто кому-нибудь про это проболтаешься, полтины сверху не увидишь. А если мне доведется узнать, что ты языком трепанул, найду и уши оборву. Понял?

Он моргнул.

— Полтину? — переспросил шепотом.

— Угу, — подтвердил я. — Но только если все сделаешь как велел. Тогда и награда тебя будет ждать неслабая.

Мальчишка быстро закивал.

— Понял. Ни гугу никому, могила.

— Вот и добре, ступай.

Я сунул ему записку.

Шкет ловко шмыгнул через улицу, держась тени. А я остался у ограды противоположного дома, глядя разом и на него, и на того мутного типа у парадной.

Через минут десять из темноты снова вынырнул тот самый малец. Шел быстро, но не бежал. Подскочил ко мне почти вплотную и довольно шмыгнул носом.

— Исполнил, дяденька, — прошептал он. — Все как велели. Обе барышни обрадовались. А та, которой записка была передана, так и вовсе...

Он не договорил, только заулыбался во весь рот и сунул мне сложенный вчетверо листок.

Я развернул бумажку, сразу узнав красивый почерк Наташи.

«Григорий, благодарю вас за весточку. Мы с Дарьей Алексеевной непременно прибудем завтра к десяти часам на липовую аллею. Наталья З.»

Я сам не заметил, как улыбнулся. Было в этом обмене записочками что-то совсем детское, будто я снова оказался в седьмом или восьмом классе советской школы. Самое интересное, что и волнение, в те годы появлявшееся при таких переписках, тоже никуда не делось. Хотя, надо признаться, что нынешние обстоятельства, которые вынуждают приходить к таким вот приемам, далеки от детской игры.

От записки тянуло легким, едва уловимым цветочным запахом. Видимо, Наташа нарочно надушила бумажку, прежде чем передать ее через этого шустрого паренька.

Я аккуратно сложил записку и убрал. Потом достал обещанную полтину и протянул ее мальчишке.

— Держи, заслужил, — сказал я. — И скажи-ка мне, хитрец... Барышня, небось, тоже одарила?

Он заулыбался еще шире, глазки так и забегали.

— А это уж мои дела, — ответил он горделиво, чуть задрав подбородок. — Не обессудь, казак.

— Во, гляди, дела у него уже свои имеются.

Малец довольно шмыгнул носом и уже собрался прочь, но я все же придержал его.

— Ты бы с дурной компанией не связывался, хлопец.

Он чуть дернулся.

— А я и не связываюсь.

— Вот и добре. Голова у тебя варит. Жалко будет, если ее кто-нибудь раньше времени проломит. Учись честным трудом на хлеб зарабатывать.

Он на миг глянул на меня уже без всякой ухмылки, а с удивлением, будто не ожидал таких слов. Потом снова шмыгнул носом и вывернулся из-под моей руки.

— Бывайте, дяденька, — сказал он и исчез, растворившись в темной подворотне.

Я еще пару секунд постоял, чувствуя в груди какую-то глупую радость просто оттого, что Наташа завтра придет на встречу. И, судя по записке, ждет она ее не меньше моего.

Потом развернулся и пошел к себе.

Шел спокойно, настроение было приподнятое, и даже темная улица уже не казалась такой мрачной. Каменные дома не давили, редкие фонари перестали выглядеть совсем уж тусклыми. Только ложки дегтя этим вечером мне все равно избежать не удалось.

Примерно через полквартала я понял, что за мной идут.

Сначала просто почувствовал взгляд затылком. Чуйка моя, слава Богу, снова сработала как надо. Ни топота, ни окрика не было. Лишь когда я весь превратился в слух, уловил едва слышный шорох по каменной мостовой.

На случайного прохожего это было непохоже. Я уже сделал несколько поворотов, а у нас с ним всякий раз почему-то выходило по пути. Тут я насторожился всерьез.

«Ну вот и здрасьте, — подумал я. — Или это тот мутный тип от парадной увязался, или кто-то еще. Суть дела это не меняет».

Скорее всего, опять соглядатай Рубанского. Идти прямо к себе на постоялый двор я, разумеется, не стал.

Наоборот, свернул в сторону, в незнакомое место, прошел под аркой, выбрался в узкий переулок, потом еще раз сменил направление. Все это делал спокойно, будто просто решил пройтись перед сном. А сам был уже собран до предела.

Позади было тихо. Значит, мой преследователь в слежке кое-что понимал. Шел мягко, почти без звука, будто и впрямь пластун какой. Все-таки навряд ли этот тот типчик, что вертелся у парадной. Тот не сумел хорошо спрятаться, а этот слишком уж грамотно двигался.

Я продолжал идти, вслушиваясь в ночь. Где-то в стороне брякнули ставни. За забором лениво тявкнула собака. Кто-то зашелся тяжелым кашлем. И только временами среди всего этого удавалось выцепить те самые шуршащие шаги.

Таскать его за собой до рассвета по городу я, конечно, не собирался. Надо брать и выяснять, чьих он будет. Я свернул еще раз, теперь уже в совсем темный проход между глухой стеной и чьим-то сараем. Прошел насквозь, вышел к кривому закоулку и, не замедляясь, завернул за угол.

Там сразу вжался в стену. Камень был холодный, шершавый. Пахло тут дрянью, не иначе местные шалопаи устроили в закутке отхожее место. Я замер, выровнял дыхание и стал ждать, держа в руке бебут.

Тень скользнула мимо, настороженно озираясь, но больше все-таки глядя вперед. Видно, думал, что я прошел дальше.

Я дождался, пока он поравняется со мной, и рванулся. Правой вцепился ему в ворот, с силой дернул на себя. Левой сразу прижал бебут к горлу. Сначала тот дернулся, но быстро понял, что к чему. Объяснять, чем для него кончится еще одна попытка вырваться, уже не требовалось.

— Тихо, — прошипел я, сильнее прижав лезвие к шее. — А теперь говори, мил человек. Какого лешего ты за мной ходишь?

Он шумно втянул воздух и вдруг сказал знакомым голосом, которого я уж никак не ожидал сейчас услышать:

— Убери железо, Григорий. Свои.

Я даже замер на миг. Потом резко дернул его назад, разворачивая лицом к себе. Немного лунного света как раз упало на скуластую физиономию, и я увидел знакомые темные глаза, слегка насмешливые, и нос с горбинкой.

— Азамат? — выдохнул я.

— Он самый, — ответил горец, будто ничего особенного и не произошло.

Я только зубами скрипнул и убрал бебут от его горла.

— Ты совсем дурной? — прошипел я. — Я ж тебя сейчас чуть не зарезал.