— Вы говорили, что потеряли память, когда увидели мертвую тетушку. Но, возможно, подобные провалы бывали и раньше. Не зря же вас… простите. Не зря же вас сочли недееспособной.
— Я не знаю, что вам ответить.
Нет. Я — в любом случае я. Личность — это не только память. И воспоминания пятнадцатилетней девочки, впервые в жизни столкнувшейся с предательством, не изменят меня. Я — взрослая женщина, которая научилась твердо стоять на ногах, даже когда все рушится.
— Вам не нужно ничего отвечать. Отдохните, пока не подадут мою коляску, и мы вернемся в Липки, — сказал Стрельцов.
— Нет.
Я — не та Глаша. Я не сломаюсь. Потому что теперь есть те, кто смотрит на меня как на опору. Матрена с дочкой у юбки. Варенька, которая видит во мне старшую сестру. Марья Алексеевна, впервые с тех пор, как выросли дети, почувствовавшая себя нужной. Деревенские подростки, у которых загораются глаза, когда закорючки собираются в слова.
И даже исправник…
Я справлюсь.
А Заборовский… Где-то в глубине души растерянность и страх сменились холодной, расчетливой ненавистью.
— Закончим то, что начали. Этот человек должен получить по заслугам.
— Что вы вспомнили, если не секрет?
— Как он объявил, что Гла… я должна вернуться к родителям, потому что венчание было ненастоящим. Наверное, вы правы, когда говорили о потрясении. Вернемся к делу.
Я рассказывала о том, что произошло на рынке. Стрельцов записывал. Когда он услышал про монету, перешедшую из рук в руки, мрачно покачал головой, но комментировать не стал. Я тоже не стала. Со своими подчиненными он разберется без меня.
Наконец он присыпал записи песком.
— Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте, коляска уже подана.
Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.
— Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.
— Спасибо, барышня, — поклонилась она.
6
Коляска мягко покачивалась на рессорах. После дрожек извозчика, которые на мостовой вытрясли из меня, кажется, все внутренности, это мерное покачивание успокаивало. За коляской ровно цокали копыта Орлика.
Осталась позади городская застава, булыжники сменились укатанной землей дороги. У меня сами собой начали опускаться веки. Встали мы затемно, да и день выдался тот еще.
Однако я мигом проснулась, когда Стрельцов велел Гришину остановиться. Привязал поводья своего коня к козлам и сел в коляску напротив меня. Матрена тут же сжалась в углу, стараясь стать невидимой.
— Глафира Андреевна, я не спросил вас, когда записывал ваш рассказ, но должен спросить. Почему вы не сообщили мне, что Заборовский вас преследует?
Я пожала плечами.
— Вы сами все видели.
— Не все. Я не мог знать о стычке в вашем парке. Почему вы не сообщили об этом сразу?
— А смысл?
— Мне неприятно думать, что вы сочли, будто я не в состоянии вас защитить.
Ох уж это мужское самолюбие!
— Зачем махать кулаками после драки? Доброе слово и дрын оказались достаточно убедительными. Заборовский убрался. Когда вы вернулись в мое имение, я не видела смысла беспокоить вас такой ерундой. Я и сейчас не рассказала бы, если бы вы не попросили описать все его выходки.
— Ерундой? — возмутился он. — Огневик, которым угрожают барышне, не ерунда.
— Он скажет, что я его сама спровоцировала. Что поощряла его домогательства.
Стрельцов жестом попытался меня перебить. Я не остановилась.
— Он защищался от пса. Или дворника. Знаете ли, топор, которым мужик угрожает дворянину, тоже не ерунда. — Я усмехнулась. — Господин бывший гусар ко мне со всей душой, не знает, как искупить свои грехи, а барышня, которую только-только признали душевно здоровой, спускает на него пса. Кому поверят все?
— Я — не все.
— Я знаю. — Щеки зарделись. — Знаю, что вы верите, что я его не поощряла. И будь дело по-настоящему серьезным…
— Угроза жизни — куда уж серьезнее. Вы были вправе защищать себя и свою честь всеми доступными вам способами. И у вас были все причины это сделать.
Я снова пожала плечами.
— Повторюсь, я не видела причины вас беспокоить. Вообще кого бы то ни было. Я и Марье Алексеевне не рассказала. Справилась же, так о чем говорить?
— Справились? Он убрался, ничуть не пострадав, а вы остались одна, дрожа от пережитого, и…
— Вовсе я не дрожала! И пострадало как минимум его самомнение!
Потому Заборовский и решил отыграться сегодня. Публично.
Стрельцов тяжело вздохнул.
— Я знаю, что вы особа решительная и не склонная полагаться на чужую помощь. Это вызывает восхищение, правда. И я понимаю — или думаю, что понимаю, — ваше желание ни от кого не зависеть после всего, что вам пришлось пережить. Но… — Он посмотрел мне в глаза. — … Но вам стоит помнить, что есть люди, которым вы небезразличны. Которым ваша безопасность дороже собственного покоя.
Я опустила взгляд, чтобы не видеть, как краска тронула его скулы. Щеки горели. Взгляд будто приклеился к его рукам, к длинным пальцам, которые умеют быть такими…
Я зажмурилась и затрясла головой.
— Глафира Андреевна?
— Нет, ничего. — Пришлось прочистить горло. Нужно срочно сменить тему. — Молодой человек, который швырялся ассигнациями, — тот самый Лешенька?
Стрельцов на миг стиснул челюсти.
— Да. Я пригрозил ему, что, если он не прекратит, вышлю из уезда за нарушение общественного порядка. Хотел бы я знать, как он выведал…
Я покачала головой.
— Вы не хуже меня знаете, как распространяются слухи. Варенька наверняка не скрывала, что родители отправляют ее в редкую глушь, а этот молодой человек явно умеет беседовать с барышнями.
— Умеет, — скрипнул зубами он. — Остается надеяться, что моя кузина сменила предмет воздыхания. Нелидов, по крайней мере, порядочен.
Я не стала напоминать, как он обвинял бедного управляющего в охоте на богатых невест. Есть кое-что поважнее.
— Вы должны знать. Варенька пригласила Алексея в Липки. Она хотела доказать, что мы все несправедливы к бедному юноше.
— И?
Я поежилась под его потяжелевшим взглядом.
— Я не стала ей запрещать.
Стрельцов прикрыл глаза.
— Он не приехал, — добавила я, торопясь предупредить взрыв.
Он медленно выдохнул.
— Но приедет. Как только проиграется в пух и прах. И тогда?..
— И тогда я пущу его в дом, — пришлось мне признать.
— Пустите волка в овчарню?
Начинается!
— Вы считаете свою кузину овцой? Или это я удостоилась столь лестной характеристики? — не удержалась я.
— Неважно, что считаю я. Важно, что Варвара полагает себя настоящей хищницей, пожирающей сердца молодых людей.
Я фыркнула. Стрельцов остался убийственно серьезен.
— Она умеет вертеть сверстниками, это правда. Однако не понимает, что она не волчица, а щенок, который на один зуб даже не матерому, а просто молодому волку. Или вы хотите устроить им в своем доме арену и продавать билеты на это зрелище?
— Да. Я хочу устроить в своем доме арену. Только она будет зрительницей.
Стрельцов вскинулся, я, забывшись, накрыла рукой его запястье, останавливая.
— Молодой волк, глупый и самонадеянный. Юная псица, которая впервые увидит его не в столичном лесу, вылизанном до последнего листочка, а в деревенской чащобе. Рядом с грейхаундом — по-настоящему умным и благородным. И где за всем этим будет наблюдать волкодав из Скалистых гор. Который может порвать любого, поусившегося на тех, кого он счел своими. И с которым можно безбоязненно оставить ребенка.
Кирилл замер. Я опомнилась, отшатнулась к спинке сиденья. Только ладонь все еще помнила тепло его кожи под обшлагом кителя. А Стрельцов смотрел на меня так, будто впервые видел.
— Оказывается, вы умеете льстить, Глафира Андреевна.
Я опять зарделась. Зачем-то расправила юбки.
— Я не льщу. Просто… что вижу, о том и пою.
Я глупо хихикнула. Господи, я опять веду себя как малолетка!
