— За что он так с вами, Ольга Павловна? — спросил, подразумевая, очевидно, Лебедева.
— Издержки профессии, Алексей Николаевич, — я уклонилась от ответа.
Не хотела об этом говорить.
— А я искал вас в аудитории, — чуть смущенно признался он и нервным движением потер очки. — Но не нашел. Зато увидел на доске таблицу...
— Ох, я совсем забыла ее стереть. Очень суматошный выдался день.
— Очень хорошо, что забыли! — он оживился. — Признаться, я был поражен. Никогда прежде не встречал такую форму изложения материала.
— Да? — я повела плечами, притворившись, что удивлена. — Это очень удобно и наглядно, сразу видны отличия и схожести.
— Да-да, — воодушевленно закивал он, теребя манжеты сюртука. — Вот и я сразу же это отметил, с первого взгляда. Блестящая идея, Ольга Павловна!
Я почувствовала, как щеки тронул легкий румянец, а Белкин посмотрел на меня с затаенной надеждой.
— Быть может... если это не покажется вам слишком наглым, и у вас есть время... быть может, я мог бы пригласить вас на чашку чая, а вы бы поподробнее рассказали о новом методе? Вернее сказать, вы можете говорить, о чем желаете... я бы просто выпил с вами чая...
Под конец я испытала к нему острую жалость: он едва не начал заикаться и выглядел очень, очень смущенным. По правде, настроения пить чай не было совершенно. Перед глазами стояли строки моего выговора, в ушах звучали ядовитые слова Лебедева, но...
Доцент Белкин был единственной душой в стенах Университета, с кем я могла поговорить.
Поэтому я согласилась, кивнув, и мягко дотронулась ладонью в перчатке до его локтя.
— Конечно, Алексей Николаевич. С удовольствием.
Он просиял, и я умилилась.
Белкин отвел меня в чайную рядом со зданием Университета. Обеденный час уже закончился, студенты разошлись после лекций, и за столиками кроме нас едва набралось десять человек. Мы поговорили немного о преподавании, я поделилась с ним, в чем заключается сравнительный подход к изучению истории и юриспруденции, а потом я больше слушала Алексея Николаевича и задавала вопросы, чем рассказывала о себе, ведь это была очень и очень шаткая почва.
Так я узнала, что доцент Белкин был из семьи, далекой от академических успехов, и всего, что имел, добился своим трудом. После реального училища несколько лет он трудился на трех работах, чтобы помогать родителям и накопить на гимназию. Затем точно так же работал перед поступлением в университет, а путь до профессора занял у него в общей сложности пятнадцать лет.
— И вот мне сорок, а я по-прежнему не женат, — печально закончил он свой рассказ.
И мне пришлось срочно переводить беседу в другое русло, потому что мы вновь ступили на опасную почву.
Как настоящий джентльмен, Белкин вызвался сопроводить меня до дома.
Уже прощаясь с ним возле подъезда, я подняла взгляд на окна своей квартиры и увидела Настасью, которая подглядывала за нами без всякого стеснения. Когда я поднялась на этаж, кухарка уже встречала меня в дверях.
— С кем вы там любезничали, барыня? — спросила она еще до того, как сняла с меня накидку и шаль.
— Не твоего ума дело, — отрезала я строго.
— Гол как сокол, — но Настасью так легко было не пронять. — Пальтишко плюгавенькое, с чужого плеча, обувка тоже бедненькая. От таких добра не жди!
Я закатила глаза, проходя в гостиную.
— Ты бы лучше в печь смотрела, Настасья, а не в окна, — бросила я через плечо.
— А я и туда, и туда, — бодро отозвалась она, ступая за мной. — А таких мужичков мы знаем, видали немало! Присосется как клещ поганый, потом не оторвешь!
— Замолчи, Настасья, — уже рассерженнее произнесла я. — Доцент Белкин — милейший, безобиднейший человек.
— Ага-ага, — хмыкнула она. — И без гроша за душой.
В который раз я махнула на ее причитания рукой и ушла в кабинет. Нужно было готовиться к занятиям и лекциям.
На следующий день в Университете меня встретила вся та же запись о выговоре. Обычно их стирали спустя сутки, но мой случай был особым. Сергей Федорович упивался своей подлостью и местью.
Я прошла мимо доски, как мимо пустого места, пообещав себе, что она больше не сможет поколебать мое спокойствие.
А вот в аудитории меня ждал гораздо более приятный сюрприз. Две новых ученицы! И так быстро, я и надеяться не могла! Девушки оказались подругами. Они поведали, как сильно обрадовались, получив мое письмо, и сразу же поспешили на занятия.
Отец одной из них служил в министерстве образования — вот и нашелся ответ на вопрос, кто поспособствовал скорейшему получению Лебедева запроса о расходовании средств.
Теперь я могла с гордостью сказать, что мои курсы посещают целых пять слушательниц. И тогда я еще не знала, что к концу недели их станет уже одиннадцать, а это вам не шутки!
Восемь девушек поспешили присоединиться к занятиям, как только получили письма. Я оказалась права: интерес к курсам был!
Но едва не затух под умелым «руководством» Сергея Федоровича Лебедева.
Теперь же я смотрела вперед с куда большим оптимизмом и с нетерпением ждала наступления новой недели.
Что принесет мне понедельник? Быть может, новых учениц? Или же с Лебедева спросят за скотское отношение к поданным на мой курс заявлениям?..
Оказалось, не то и не другое.
Понедельник принес проблемы.
— Допрыгались, милочка!
Утром, едва я перешагнула порог аудитории, меня встретил злобный шепот Лебедева.
В университете и впрямь ожидалась проверка. Только не в отношении него.
А меня.
Высшая императорская комиссия под председательством князя Мещерина должна будет определить, имею ли я право преподавать...
Но даже эта новость была цветочками по сравнению с другой.
В состав комиссии входил человек из прошлого, который был способен разрушить мою жизнь до основания.
Выдать все мои секреты.
Рассказать, что я — вовсе не та, за кого себя выдаю.
Потом я услышала его имя и с трудом устояла на ногах: Тайный советник Александр Николаевич Ростопчин.
Тот самый, о котором говорили в салоне княгини Хованской!
Он обратился ко мне.
— Так это вы?..
А у меня перед глазами пронеслось, как мы встретились впервые. Три года назад. Спустя неделю после того, как я очнулась в лечебнице с пробитой головой.
Встретились в городском полицейском управлении.
И оба — на скамье подозрительных личностей.
Три года назад, полицейское управление города N-ска
Я сидела на жесткой скамье у стены, стараясь не дрожать. Воздух был спертым, пахло табаком, сыростью и тоской.
В полицейском управлении я оказалась после того, как меня выставили из лечебницы. Сестры милосердия передали меня служащим порядка с рук на руки: за отсутствие документов и неумение внятно объяснить, кто я и откуда. И еще из-за раны на голове, которая чудом не оказалась смертельной.
Меня записали в подозрительные личности. Они думали, я могла быть беглой преступницей, воровкой, кем угодно.
Я смотрела в пол, пытаясь придумать разумное объяснение для полиции, когда услышала рядом чей-то голос.
— Кто у вас здесь? Муж, жених?
Я повернулась.
На соседней скамье сидел мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Одет он был скромно — поношенный сюртук, видавшие виды ботинки, но что-то в нем насторожило меня и заставило напрячься. Он отличался от всех тех, кого я встретила за недолгое время пребывания в этом мире.
— Никто, — ответила коротко, но, помедлив, решила добавить. — Я сама.
— Сами? — хохотнул он. — Неужто вы воровка, мадемуазель?
— Я не знаю, — честный ответ вылетел изо рта, прежде чем я успела его хорошенько обдумать.
Я была очень небрежна в первое время здесь. Наверное потому, что долго не могла поверить в реальность происходящего. Все надеялась, что это какая-то игра, сбой в Матрице, и я скоро вернусь. Вот и позволяла себе... всякое.
Потом я научилась тщательно следить за словами и контролировать каждое, но исправлять некоторые вещи было уже поздно.
