Казачонок 1861. Том 8 (СИ) - Насоновский Сергей

Я выдохнул. Получается, что Остап Ворон теперь на свободе. Хоть какая-то хорошая весть во всей этой грязной истории. Правда нитка к Бажецук, с которой я рассчитывал встретиться через Азамата, похоже теперь оборвалась.

Впрочем, не совсем. Известно ведь, что Азамат из рода Даур. Двоюродный брат Бажецук. И сам же мне сказал, что та после случившегося живет у отца, в родном ауле. Значит, при большом желании найти ее все-таки можно.

А еще любопытно, где в следующий раз объявится этот неугомонный Ворон. Отправится ли он снова в горы к абадзехам? Но теперь, когда Азамат сложил свою голову за его свободу, род Даур вроде как с ним уже рассчитался. Долг за прежнее освобождение Бажецук явно уплачен.

Выходило, в горы к абадзехам Ворону теперь и идти-то незачем. Разве что ради любви к своей Лисичке, конечно. Но об их взаимных чувствах мне мало что по-настоящему известно. Потому гадать на эту тему особого смысла нет. Это как пальцем в небо.

А вдруг он рванет в Волынскую? К Григорию Прохорову, пусть малознакомому, но тем не менее уже успевшему предложить ему куначество. Ежели Остапу сейчас некуда приткнуться, он вполне может вспомнить об этом.

Я без особого аппетита машинально доел яичницу, допил чай и понял, что пора собираться домой. Мои отношения с Наташей Загорульской прекрасны и возвышенны, но будущего не имеют. Что бы я там себе ни напридумывал за последние дни, добром эта история не кончится. Ни для меня, ни для нее.

Вот если Загорульский и правда вздумает отдать одну из дочерей за Рубанского против ее воли, тогда, может, и придется вмешаться. Но пока об этом рано думать. Времени в запасе еще немного имеется, после разберемся.

Тем более в Волынской я надолго не задержусь. Пара дней — и снова придется собираться в путь. Очень уж манило приглашение Бекетова поглазеть на живого императора. Такой случай не каждый день выпадает.

Напоследок я хотел повидаться с Наташей лично, думал поехать немедленно. Но, поразмыслив немного, понял, что не сумею подобрать нужных слов, глядя в ее прекрасные глаза. Потому поднялся к себе в комнату, сел за стол, взял перо и написал прощальное письмо.

Написал без лишней мелодрамы, просто и по существу. О том, что очень рад был знакомству с нею и с Дарьей Алексеевной. Что неотложные дела требуют моего скорого отъезда из Ставрополя. Что я и дальше буду писать на их адрес в Подмосковье, а если она захочет ответить, то письмо можно слать на имя Григория Матвеевича Прохорова в станицу Волынскую.

Посидел, перечитал. Вышло суховато, без соплей и расшаркиваний, но, думаю, сейчас так и было нужно.

Письмо я запечатывать сразу не стал. Решил добавить к нему кое-что еще.

Вышел во двор, огляделся и выбрал место у беленой стены, где света хватало. Собрал штатив и камеру, развернул палатку с химией.

Потом нарядился, привел справу в порядок, повесил на пояс шашку с кинжалом и натянул на левую руку соколиную перчатку.

Мыслеобразами дотянулся до Хана. За все время в Ставрополе мы виделись не чаще пары раз в день. Печальный опыт его полетов над Пятигорском у меня уже был, так что здесь держал его подальше, на воле.

Но этот хитрец все равно всякий раз прилетал к моему окну, стоило мне вернуться в комнату. Теперь же я пытался донести до него главное: сидеть смирно и не дергаться. Получалось так себе. С горем пополам мы договорились, но в оплату он тут же потребовал мясо.

Я быстро подготовил пластину, вставил ее в камеру и бегом вернулся к стене. Хан тоже не подвел, уселся на перчатку.

Антон по моей просьбе должен был снять крышку объектива на четыре секунды и потом сразу вернуть ее на место.

И, как назло, именно в этот миг Хану приспичило расправить крылья, да еще повернуться к объективу хвостом.

— Нет, ты не сокол, а скоморох какой-то, — буркнул я. — Пластины-то у меня не казенные!

Антон только смеялся, глядя на все это.

— А я вам говорил, Григорий, сперва его накормить надо.

— Сытый он еще хуже, — проворчал я. — Тогда он новые пируэты выписывать начинает. Да, Хан?

С горем пополам, но снимок мы все-таки сделали. Когда пластина проявилась, я даже выдохнул. На ней я стоял в черкеске, с согнутой рукой, а на перчатке сидел Хан и смотрел прямо в камеру. Лицо у меня, правда, вышло чересчур серьезное, но, может, оно и к лучшему.

Вот этот снимок я и приложил отдельным пакетом к письму, которое Антон потом помог отправить в дом Загорульских.

Из Ставрополя я выехал ближе к обеду. Дорога потянулась своим чередом.

На второй день пути, ближе к полудню, у знакомого привала заметил два возка и стреноженных коней. Над костром вился дымок, а стоило подъехать ближе, как я услышал знакомый голос:

— О-о! Григорий-джан! Это ты, дорогой, или мне уже чудится?

Я невольно улыбнулся. У костра стоял Арам Гукасян собственной персоной. Ашот возился у котла, Николай проверял упряжь, а Сурен, как и прежде, сидел чуть в стороне и следил за окрестностями.

— Здорово дневали, Арам-джан.

— Не дневали еще, дорогой, только собрались. А теперь и вовсе хорошо покушаем. Слезай уже, давай к нашему скромному столу. Для доброго человека у Арама всегда угощение найдется.

Я спешился, стреножил Сапсана, дал ему воды и подсел к огню.

Арам прищурился, оглядел меня и хмыкнул:

— Ты, Григорий, что-то грустный. Не припомню тебя таким. В Ставрополе был? Влюбился, что ли?

— И с чего это ты взял? — буркнул я.

— Ай, дорогой, у Арама глаз наметанный. Когда мужчина молчит и в огонь смотрит, там или кровь виновата, или женщина. В твоих глазах крови я не вижу.

Ашот захохотал. Даже Николай усмехнулся.

Чтобы перевести разговор, я спросил:

— Что на дороге нового?

Арам тут же оживился.

— Да все по-старому. Еще немного поторгуем, а там опять распутица, будь она неладна. Морозов ждать придется, пока тракт снежком прихватит. Одна морока. Хотя талдычат, что на Кавказ сам государь прибудет. Я это уже не от одного человека слыхал.

— Прямо-таки не от одного?

— А ты думал, дорогой! Везде порядок наводят. Дорогу вон как в этом году никогда не подсыпали, несколько мостов подлатали. Там же коли провинишься, то и места лишиться можно. А то и казнокрадство у тебя сыщут, если потребуется.

Николай, возившийся рядом с седлом, вставил:

— И ямщиков на станциях предупредили. Велено держать свежих лошадей в достатке. Так что теперь они их придерживают, очереди не дождешься.

— А нам с того одна радость, — вставил Ашот, помешивая варево. — Где большое начальство, там и люда больше, и торговля бойчее идет.

Арам довольно кивнул.

— На, дорогой, лаваш с сыром скушай, пока Ашот кухарит.

— Благодарствую, Арам.

Долго я у них не задерживался. Посидели, поболтали обо всем и ни о чем. Арам обещался при случае заглянуть в станицу, а я — наведаться к нему, если выберусь в Пятигорск. Ну и, конечно, накормили меня от пуза.

— Ангела-хранителя в дорогу, Арам-джан

— С Богом, Григорий-джан, — крикнул он мне вслед. — И, если на государя поглядеть удастся, потом все расскажешь, какой он из себя!

На том и разъехались.

Домой я въехал под вечер. После ставропольской суматохи и дорожной пыли Волынская показалась лучшим местом на земле. И вроде станица как станица, таких на линии немало, а все равно именно сюда меня тянуло раз за разом.

Сапсан в последние часы пути, похоже, и сам почуял родные места. Сначала просто прибавил шагу, начал фыркать и дергать ушами, а потом с охотой перешел в намет и домчал меня до дома куда быстрее, чем я рассчитывал.

— Гриша приехал! Деда, мама, Гриша приехал! — завопила Машка, игравшая с ребятней возле наших ворот.

Она понеслась мне навстречу, не разбирая дороги, и вцепилась в ногу. Я подхватил ее правой рукой и усадил перед собой на шею Сапсана. Так мы и въехали на прохоровский баз.

Показалась улыбающаяся Аленка. Шла уже не так быстро, как прежде, береглась. Живот под распашным платьем пока не сильно бросался в глаза, но уже округлился.