Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— Ты переводил, — сказал он.

Не спросил.

— Я.

— Сам?

— Сам.

Он положил коробку.

— У Гриши на Октябрьской тоже показывают. Там переводчик в нос гундосит, ничего не разобрать. — Пауза. — У тебя лучше.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это факт.

Мне это скорее нравилось.

— У вас есть про восточные единоборства? — спросил один из тех, что стояли сзади, и тут же получил от старшего короткий взгляд, от которого заткнулся.

Но вопрос прозвучал, а у меня был на него ответ — Славикова цепочка уже запущена:

— Сейчас — нет, но будет. «Выход Дракона». Брюс Ли. Семьдесят третий год. Копию обещали третью. Я проверю — хуже не покажу, там надо видеть всё. Драка в зеркальном зале просто атас.

Тишина за спиной у старшего стала другого качества.

— Когда? — спросил он.

Правильный вопрос. Не «сколько», не «а не врёшь» — «когда». С человеком, который спрашивает «когда», можно иметь дело.

— Недели две. Идёт через Москву, я тут не ускорю. Салон работает среда, пятница, суббота, с семи. Как кассета придёт — вы узнаете первыми. Додзё ваше знаю.

Главный от «додзё» расплылся в улыбке, кивнул и протянул руку:

— Мурат.

Я пожал.

Трое за его спиной чуть заметно расслабились, и один — самый младший, лет девятнадцать, с уже сломанным носом — не выдержал:

— А в зеркальном зале — там правда с зеркалами?

— Там правда с зеркалами.

— Ой, мля, — с чувством выдохнул он.

Мурат вздохнул, как вздыхает старший брат. Потом достал из кармана куртки деньги, отсчитал шесть рублей и положил на стол, рядом с коробкой от «Терминатора».

— Вы с середины смотрели, — заметил я.

— Досмотрим, — сказал Мурат. — В среду зайдём. На целого.

Они вышли — тем же порядком, младший последним, придержав дверь.

Тётя Валя вернулась со шваброй раньше, чем я успел собрать выручку.

Мыла она молча, углами — хотя по договоренности мыть должен был я, вот она, трудовая совесть получающей аж тридцать как бы совсем не заслуженных личным трудом денег — поглядывая на меня, и по этим взглядам было понятно: у неё есть сообщение, и она выбирает форму подачи.

— Эти-то приличные, — наконец кивнула она на дверь, опершись на ручку швабры. — Местные, с Пионерской. Старшего знаю, он Зинаиды-крановщицы сын. Спортсмены.

— Хорошо, — кивнул я.

— А я чего сказать хочу. — Она отжала тряпку. — Те двое, что ко мне летом приходили. Которые срамоту крутить предлагали, я тебе говорила. Они вот такие же были с виду. Спортивные, куртки, стрижки. Только не наши. С того берега.

Швабра прошлась под первым рядом и вернулась.

— Я к тому, — заключила тётя Валя, — что по виду они одинаковые. А ты разбирайся давай, кто есть кто. Помещение казённое.

Я записал это — не в тетрадь, туда такое не записывают. В ту же боковую память, где уже лежало её летнее «двое приходили».

Спортивные. С того берега. Предлагали срамоту и получили от ворот-поворот.

Пока это были просто приметы.

Я собрал со стола выручку, шесть муратовских рублей положил отдельно, перемотал кассету и выключил свет.

Ноябрь восемьдесят шестого. За окном мело.

Я улыбался, чувствуя, что все наконец-то правильно.

Глава 9

Четверка каратистов пришла в среду к началу сеанса. Зал к их приходу устоялся: двадцать восемь сидячих, человек семь стоячих — вторая неделя, сарафан работал, и «Терминатора» город смотрел уже не по легенде, а по второму разу, приводя тех, кто не поверил пересказу.

Каратисты вошли без пятнадцати семь, и зал перестроился сам, как перестраивается вода вокруг камня. Никто ничего не говорил — просто на втором ряду образовались четыре свободных стула, а те, кто их освободил, оказались у стены с таким видом, будто там и стояли.

Я отметил порядок посадки. Первым — Мурат. Потом здоровый, которого Мурат, двигая стул, назвал Кабаном, и это было не прозвище, а, судя по плечам, диагноз. Потом Тёма со сломанным носом. Четвёртый сел последним и молчал — как я успел понять ещё с пятницы, это было его основное состояние.

Смотрели они не так, как зал.

Зал ахал, ржал, комментировал и жил. Эти четверо работали. На погонях сидели ровно, на диалогах ровно, а на каждой драке — я видел это боковым зрением, не отрываясь от микрофона, — у всех четверых менялась посадка: спина отделялась от спинки стула, вес уходил вперёд, на края сидений. Четыре человека смотрели кино всем телом.

После сеанса Тёма задержался у стола.

— А чего он в конце руку так? — Тёма показал, как Терминатор в конце тянул руку. — Ему же полтуловища оторвало. Больно же.

— Ему не больно. Он машина.

— Машина, — повторил Тёма с сомнением. — А чего тогда страшно?

Вопрос был, между прочим, на уровне хорошей киноведческой статьи, и я ответил честно:

— Потому что ему не больно. Всё, что нас останавливает, его не останавливает. Страшно не то, что он сильнее. Страшно то, с чем нельзя договориться, он не устает, и всегда придет за тобой.

Тёма думал над этим секунд пять, шевеля сломанным носом.

— Как военкомат, — подобрал он наконец аналогию.

Кабан, ждавший его у двери, издал короткий звук, который у него, видимо, означал смех.

Три недели прошли как хорошая смена — в работе, которую не замечаешь. Салон набирал ход. Среда, пятница, суббота, с семи. К концу второй недели у меня сложился штат, которого я не нанимал. Юрка сам себя назначил на билеты. Стоял у двери с общей тетрадью — завёл собственную, в свою я его не пустил, — отмечал палочками вошедших и говорил «проходим, не задерживаем» с интонацией, которую мог взять только у гардеробщицы тёти Зины. Соучредитель наслаждался своим бесплатным входом и социальной значимостью.

Толик занимал именной стул у батареи и добровольно исполнял обязанности технадзора: перед сеансом обходил подставку, трогал сварные швы и сообщал «стоит». Один раз к нему попытался сесть чужой — Толик ничего не сделал, просто посмотрел, и человек пересел сам.

Тётя Валя заходила «проверить помещение» по средам, проверяла его из заднего ряда до самых титров и уходила со словами «ну, порядок вроде». На «Терминаторе» она была четыре раза. Он ей нравился не меньше, чем порядок, и она продолжала мыть полы после сеансов — «да че там, чай не тунеядка».

А в субботу второй недели ко мне пришел тщетно попытавшийся остаться незамеченным конкурент. Валерий Палыч явился инкогнито: в кепке, без своего довольного лица, отдал Юрке полтора рубля, как посторонний, и сел в задний ряд. Смотрел он не на экран — смотрел на подставку, на колонку, на расстановку стульев, на меня. Считывал, как я месяц назад считывал его комнату с ковром.

Я вёл сеанс, не подавая вида, и только на «хочешь жить — за мной» позволил себе покоситься. Палыч сидел с лицом человека, у которого на глазах делают его работу так, как он не умеет, и он это понимает. Ушёл он до титров, ни с кем не заговорив. Юрка потом доложил, что «Палыч, блин, секретный такой весь» на выходе долго рассматривал шторы.

Я записал в тетрадь: конкуренты начали ходить на разведку. В моей системе координат это была не угроза. Это была рецензия и признание. Мать в салон не ходила — но в конце месяца я вернул ей прокатные пятнадцать рублей и, отдельной монеткой, две с половиной копейки: два процента годовых, посчитанные за месяц, честно, по-сберкассовски.

Мать пересчитала.

— Копейки не хватает, — сказала она.

— Округление, — пояснил я.

— В сберкассе округляют в пользу вкладчика, — отрезала мать и копейку взяла. По-моему, это был лучший финансовый день её жизни, включая обе премии.

Деньги шли. Не золотые горы — вечер приносил полтинник с копейками, неделя сто пятьдесят, и из них вычитались аренда, кассеты, прокат и долг Славику, который я гасил кусками, — но это были живые деньги, заработанные единственным способом, который я считал своим. К декабрю долг усох до сотни, а в тетради появилась страница «Оборот», на которую было не стыдно смотреть.