Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— Сэнсэй, — подал клич Мурат куда-то в глубину подвала.

Из-за фанерной перегородки вышел человек лет сорока. Невысокий, сухой, в трико, с полотенцем на шее и лицом сельского учителя физики. Посмотрел на меня без выражения, потом на Мурата.

— Это он, — сказал Мурат.

— Который переводит.

— Который показывает.

Сэнсэй подал руку — сдержанно, ладонь была как деревянная.

— Николай Степанович, — представился он без «сэнсэя». — Ребята говорят, у вас фильм. Ли Сяолун.

Он произнёс это имя не по-нашему — не «Брюс Ли», а так, как оно было написано в источниках, с которых переснимали его серые листы. Я отметил и это.

— «Выход Дракона». Третья копия, видно движение.

— Кино, — сказал Николай Степанович, и в это слово поместился весь его скепсис. — Кино — это кино. Там монтаж, тросы и оператор. Учиться по кино — как учиться плавать по картине Айвазовского.

— Согласен, — кивнул я.

Он поднял бровь.

— Согласен, — повторил я и добавил. — Учиться надо у тренера. Кино не заменяет ни вас, ни книгу, ни зал. Кино делает одно: показывает, что это вообще возможно. Живого движения ваши ребята не видели никогда — только вот это. — Я кивнул на серые листы. — Стрелочки. Человек не может стремиться к тому, чего ни разу не видел целиком. Теперь увидели. Дальше — ваша работа, не моя.

Николай Степанович молчал. У него было лицо человека, который приготовился спорить и которому не оставили с чем.

— Тёма, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Что ты понял?

— Что я локоть роняю! — радостно доложил Тёма.

— Это я тебе два года говорю.

— А теперь я видел!

Что-то прошло по лицу Николая Степановича — не согласие, тень согласия. Он повернулся ко мне:

— Ребят от занятий не отрывать. Утро — можно, вечером у нас работа. И вот что ещё.

Он подошёл ближе. Говорил тихо, только мне:

— Вы понимаете, где вы находитесь?

— Понимаю. Двести девятнадцатая прим. До пяти лет.

— И приходите.

— И прихожу.

Николай Степанович посмотрел на меня ещё секунду — как смотрят на снаряд, который решили допустить в зал, — и отошёл к своим. Аудиенция кончилась.

У двери меня догнал Мурат.

— Теперь знаешь, где мы, — сказал он.

Я кивнул. Мы оба понимали, что это работает в обе стороны, и оба не стали говорить это вслух.

Домой я шёл через снег — настоящий, беленький, скрипучий.

Вечером, разнося день по тетради, я упёрся в графу «приход-расход». По бухгалтерии утро вышло так: кассета — минус сто двадцать, сеанс для четверых — ноль рублей ноль копеек, три с половиной часа рабочего времени — бесплатно.

Я записал цифры честно, как есть. Посмотрел на них.

Потом закрыл тетрадь.

Есть вложения, для которых в гроссбухе не придумали графу. Но я в своей жизни построил на них больше, чем на всех кредитах, вместе взятых.

Глава 10

Потолок мне показал зритель. В первую субботу декабря я поставил «Рокки-три» — взял всё-таки у Славика, по той же схеме, червонец с показа: репертуар требовал свежей крови, а выбор у меня был из двух кассет и обезьяны. Копия была пятая, Славик честно предупреждал, хотя как бы «не сечет».

Зал собрался полный — на новое название пришли даже те, кто «Терминатора» отсидел трижды. И зал смотрел. Бокс есть бокс, Сталлоне есть Сталлоне, драки работали, финал работал, всё было в порядке.

А после сеанса ко мне подошёл Толик и, помявшись, выдал рецензию, которой я ждал и боялся:

— Слышь. А чего оно такое… мутноватое сегодня? Как через сетку.

Вот оно. Месяц назад этот же Толик смотрел шестую копию у Палыча и не жаловался, потому что не с чем было сравнивать. Потом я месяц кормил его третьей копией с живым звуком — и глаз у Толика откалибровался. Теперь пятая копия ощущалась как радио.

Я сам научил свой зал разбираться. И теперь он разбирался — в том числе во мне.

Для полноты картины в понедельник ту же мысль мне высказал Тёма, только по-своему:

— А чего у Рокки морда двоится? У Брюса не двоилась.

— Копия другая.

— А. — Тёма пошевелил носом. — Ну ты тогда бери, где не двоится.

«Бери, где не двоится». Гениальный маркетинговый план, Тёма. Осталось выяснить где именно взять.

Хорошая новость у меня, впрочем, тоже была, и звали её «Выход Дракона».

В среду я поставил его вечерним сеансом, для всех, — своя кассета, третья копия, живой перевод. Аншлаг вышел такой, что Юрка впервые в жизни произнёс слово «перебор»: двадцать восемь сидя, одиннадцать стоя, и в дверь ещё стучали.

Каратисты пришли всей четвёркой и сели в свой второй ряд — смотреть то, что они уже знали по кадрам, вместе с городом, который не знал ничего. Это было новое для меня зрелище: четверо смотрели не на экран, а по очереди то на экран, то на зал, и на каждом «а-ах!» задних рядов Тёма расплывался так, будто это его лично показывают в зеркальном зале.

Они приходили смотреть, как смотрят другие. Собственничество зрителя, который был первым, — я знал это чувство по той жизни, на нём стояли все клубы и половина фестивалей.

Правда, к середине фильма собственничество Тёмы вышло из берегов. Перед каждым коронным моментом он начинал толкать соседей локтями и шептать на весь ряд: «Ща. Ща-ща-ща. Смотри-смотри-смотри», — отчего коронный момент наступал для соседей дважды. Перед зеркальным залом Кабан молча положил ему ладонь на плечо, и Тёма досматривал кино беззвучно, как рыба, изнутри распираемая знанием.

После сеанса Мурат задержался у стола ровно на одну фразу:

— В четверг придём. Утром.

Утренние занятия стали расписанием, которое никто не проговаривал вслух.

В четверг же, только вечером, я сходил на разведку к Грише. После визита Палыча это было делом профессиональной гигиены: конкурент сходил ко мне — я обязан сходить ко всем. Красный уголок при общежитии на Октябрьской нашёлся по слуху и по очереди у торцевой двери: человек пятнадцать топтались на снегу, и пар от дыхания стоял столбом.

Гриша оказался мужиком лет тридцати пяти, полным, в свитере с оленями, и работал на входе сам: брал рубль, отрывал билетик — настоящий, из рулона, украденного, судя по синеве, в автобусном парке, — и приговаривал «проходим, рассаживаемся». Меня он не узнал, потому что не знал: для Гриши я пока был слухом с того конца города, как он для меня.

Аппаратура у Гриши была лучше моей — вот просто лучше, без разговоров. Японский видеомагнитофон, «Шарп» или около того, и телевизор «Фунай» с диагональю, которой у меня не будет ещё год. Картинка стояла такая, что я испытал чистую, беспримесную зависть человека, который возит зрителей на «Рубине» из проката.

Всё остальное было хуже. Совсем всё.

Телевизор стоял на столе — низко, первые ряды закрывали экран задним. Стулья Гриша набил плотно, без прохода, отчего зал напоминал автобус в час пик и дышал соответственно. Начали в девятнадцать двадцать вместо семи — Гриша ждал, «пока подтянутся», и подтянувшиеся четырнадцать минут слушали, как он пересказывает соседу цену аппарата.

А потом пошёл фильм, и я понял главное.

Фильм был «Коммандо» — свежий, восемьдесят пятого года, я такого в этом городе ещё не видел, и Славик мне такого не возил. Канал у Гриши был длиннее и жирнее моего: он доставал то, что до Стародольска ещё не доехало.

Но перевод шёл с кассеты — записанный, гнусавый, вечно опаздывающий. И был у этого перевода один приём на все случаи жизни: каждое второе американское ругательство он передавал словами «срань господня». Шварценеггер прыгал из самолёта — «срань господня». В него стреляли — «срань господня». Он молчал — переводчик всё равно успевал вставить. Обычный советский интеллигент-синхронист, ругать не за что — он делал свою работу как позволяла техника и как просило ТЗ.

К середине фильма зал Гриши, я слышал, начал считать «срань господня» официальным американским приветствием.

На сорок пятой минуте Гриша сделал то, чего я не видел за тридцать лет в отрасли: остановил фильм. Просто нажал паузу, встал и объявил: