Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Список прочитал Юрка — через плечо, по своему обыкновению.

— «Чужой» — это про шпионов?

— Не совсем.

— «Кулак ярости» — понятно. А «Первая кровь» — это где дерутся до первой крови, что ль? Как у пацанов?

— Приходи на сеанс, Юр — узнаешь.

— Да я-то приду, — Юрка вернул список. — Я ж бесплатно.

Салон на время поездки вставал — и вопрос вывески решил Юрка, решил гениально и сам.

В пятницу днём на двери красного уголка появилась табличка, выведенная его почерком на картонке: «УЧЁТ». Одно слово, без дат и объяснений, — и ни один человек в Стародольске не задал ни одного вопроса. Учёт был силой природы, как метель: его не обсуждали, его пережидали.

— А чего, — скромно пояснил Юрка, — у нас в гастрономе всегда так пишут, когда Зинка с ревизором пьёт.

Билет я взял на пятницу, на двадцать три сорок, плацкарт, семь рублей с копейками.

Мать выслушала программу поездки стоя, у плиты, не перебивая: еду за кассетами и связями, вернусь через два дня, деньги везу с собой, четыреста двадцать.

— Наличными, — уточнила она таким тоном, каким уточняют диагноз.

— Наличными. Там сберкнижку не спросят.

— Четыреста двадцать рублей. В поезде. В плацкарте.

— Мам.

— Помолчи.

Она ушла в комнату и вернулась с шитьём: иголка, нитки, старый отцовский пиджак, который был мне почти впору. Дальнейшее заняло у неё сорок минут и происходило в полном молчании: она вспорола подкладку изнутри, соорудила на груди слева карман, которого не нашла бы и таможня, убрала туда триста рублей, зашила и разгладила шов пальцами.

— Сто двадцать положи в кошелёк, — распорядилась она, откусывая нитку. — Кошелёк — во внутренний. Будут щупать — пусть найдут кошелёк и успокоятся. Остальное на груди, и не лезь туда на людях, хоть гори всё.

Я смотрел на неё и понимал, что технология отработана не на мне.

— Отец так возил? — тихо спросил я.

Игла остановилась.

— Отец, — помолчав, отозвалась мать, — много чего так возил. Ты в поезде не спи до Рязани, после Рязани спокойнее.

Откуда она знала про Рязань, я спрашивать не стал.

В пятницу вечером она сунула мне свёрток с варёными яйцами, солью в спичечном коробке и половиной курицы, проверила пиджак — не глазами, ладонью, по шву — и на пороге, уже в дверях, выдала напутствие, которое я потом вспоминал всю дорогу:

— В Москве все умные. А ты не умный, ты — с деньгами. Почувствуй разницу и не путай.

Поезд уходил в двадцать три сорок.

Глава 11

Плацкартный вагон — это государство в миниатюре: у каждого своя полка, все всё слышат, и через час все друг с дружкой пусть и безмолвно, но знакомы.

Мне досталась нижняя в четвёртом купе, и к отправлению наше купе укомплектовалось полностью. Напротив — тётка лет пятидесяти с двумя пустыми клетчатыми сумками, сложенными одна в другую, как матрёшки. Наверху — командировочный в костюме, который лёг сразу, отвернулся к стене и до Москвы существовал в виде спины. На боковушке — дед с удочками в чехле, едущий, как выяснилось в первые же три минуты, не рыбачить, а к сыну, но удочки «чтоб были».

Проводница разнесла чай — в подстаканниках, с теми самыми ложечками, которые звенят на стыках. Я взял два стакана и полчаса просто слушал вагон.

Вагон ехал за продуктами.

— … колбасы палок шесть, если давать будут по две, значит, три захода…

— … а я апельсинов детям. У нас с октября не выбрасывали…

— … майонезу. Свекровь без майонезу этот Новый год не переживёт, так и сказала…

Тётка с сумками-матрёшками развернула тетрадный листок и сверялась с ним, шевеля губами. Я скосил глаза: листок был исписан с двух сторон, столбиком, с фамилиями. Заказы. Полподъезда снарядило её в Москву со списком, как снаряжают гонца.

— А ты, парень, за чем? — обратилась она ко мне, устав от своих столбцов.

— За плёнками.

— За чем?

— Кино буду покупать. Кассеты.

Тётка посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на убогих и на артистов.

— Кино, — повторила она и вернулась к списку с видом человека, который лишний раз убедился, что мир катится не туда. — Колбасы б лучше взял. Кино по телевизору показывают.

Спорить я не стал. У нас с ней были разные представления о дефиците, и оба правильные.

К третьему стакану чая в нашем отсеке образовался гость — из соседнего купе. Лет тридцати пяти, свитер с оленями не хуже гришиного, аккуратная бородка и улыбка, которая включалась раньше слов.

— Геолог, — представился он, подсаживаясь к деду. — С поля еду, пятый месяц без людей, соскучился по разговорам. Не помешаю?

Не помешал. Геолог оказался золотым попутчиком: слушал, смеялся где надо, подливал деду чай и разговаривал так легко, что через полчаса наш отсек знал о нём всё, а он о нас — вообще всё.

Работал он вопросами, и вопросы я начал считать со второго десятка. Тётку он расспросил, сколько же это заказов надо свезти на полподъезда — «рублей на триста, поди, доверили? ох, смелые у вас соседи»; тётка, сияя ответственностью, поправила: на четыреста двадцать. Деда — надолго ли к сыну и не стеснит ли, пенсию небось всю везёт внукам на гостинцы; дед подтвердил насчёт пенсии с гордостью. К спине командировочного геолог тоже сунулся — «в столицу по делам?» — но спина ответила спиной, и он не настаивал.

Дошла очередь и до меня.

— А ты, я слышал, за кино? — Улыбка включилась на полную. — Дорогое, наверное, удовольствие. Кассеты-то, говорят, кусаются?

— Как повезёт, — пожал плечами я. — Еду прицениться. Может, и пустой вернусь — денег-то почти и не взял, так, маме чего-нибудь привезти.

— Ну, дай бог, дай бог, — покивал геолог и переключился на дедовы удочки.

Я допил чай и подумал о госте внимательнее. Пятый месяц в поле — а руки белые, без единой мозоли, и ноготь на мизинце длинный. Вопросы все до одного — про деньги, только в профиль: сколько доверили, сколько везёшь, надолго ли. И глаза, которые работали, пока рот улыбался, — я такие глаза видел в той жизни у людей, считавших мою кассу от дверей.

Жаль, что предъявить ему нечего, а если я просто попрошу вагон соблюдать бдительность, вагон на меня и ополчится — гость всем очень понравился. Хрен с ним.

Свет погасили в час. Вагон угомонился, задышал и захрапел на разные голоса, колёса вошли в ритм, и я остался лежать с открытыми глазами — по инструкции.

До Рязани я не спал. Лежал на спине, держал ладонь на груди, где под подкладкой отцовского пиджака грелись триста рублей, и слушал, как по проходу изредка проходят люди: в туалет, покурить, просто так. Один раз кто-то притормозил у нашего купе — мягко, без шагов, просто тень сгустилась в проходе — постоял и стёк дальше. Мамина наука не объясняла, что делать, она объясняла — когда не спать, и я не спал. Тень это, видимо, учла.

Рязань случилась в четвёртом часу: долгая стоянка, лязг, чужие голоса на перроне, мороженые окна. После Рязани, как и было обещано, стало спокойнее, и я подремал часика три — без снов, как в армии.

Проснулся от света и от того, что вагон изменил звук.

За окном кончалась зима и начиналась агломерация: платформы пошли чаще, названия замелькали знакомые по той жизни — только там я проезжал их на «Сапсане» с кофе, а тут они плыли мимо в инее, с бабками на платформах и собаками у касс. Подмосковье восемьдесят шестого выглядело как чёрно-белая фотография Подмосковья две тысячи двадцатого, и разница была не в домах. Разница была в проводах: их было мало. Небо стояло пустое, непривычно чистое от паутины, которой я даже не замечал, пока она не исчезла.

А за час до Москвы вагон взорвался.

Началось с дедовой боковушки: дед полез во внутренний карман телогрейки за билетом — порядок есть порядок, прибываем — и не нашёл там кошелька. Искал сначала молча, потом вслух, потом с помощью всего вагона: перетрясли постель, удочки, вещмешок. Кошелька не было. Шестьдесят рублей, пенсия, внукам.

Пока трясли деда, проснулся командировочный — впервые за сутки повернувшись к миру лицом, — сунул руку в пиджак, висевший на плечиках у окна, и лицо это медленно поменяло цвет. У него взяли аккуратнее: кошелёк оставили, вынули из него командировочные, сотню с лишним, а трёшку и мелочь положили обратно. Профессиональная вежливость: пропажу с трёшкой обнаруживают позже.