Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— Геолог где? — спросил я, уже зная ответ.

Геолога не было. Полка его в соседнем вагоне стояла заправленная, по-армейски ровно, и проводница, бледнея на глазах, вспомнила, что «бородатенький» сошёл рано, в Голутвине, — «вежливый такой, спасибо ещё сказал за чай».

Тётка с матрёшками в суматохе сидела странно спокойная, потом перекрестилась и объяснила своё спокойствие всему вагону:

— А у меня в лифчике. Четыреста двадцать рублей, все тута. Я чай не первый год за колбасой езжу.

Народная наука ношения денег совпадала с маминой до стежка, и я вторые сутки убеждался, что эту науку писали не трусы, а статистика.

На Казанском к вагону подошёл сержант транспортной милиции — молодой, с планшетом, с лицом человека, которому это не в первый и не в десятый раз. Опрос занял пятнадцать минут и дал следующее.

По версии деда, вор был высокий, с бородой и «на инженера похожий». По версии тётки — среднего роста, с усами, «а бороды не было, я б запомнила». По версии проводницы — «интеллигентный, в очках». Очков не было вовсе. Сержант записывал всё подряд, не поднимая брови, и по его почерку было видно, что приметы эти лягут в дело ровно с той же пользой, что и предыдущие сто.

— Геолог, значит, — подытожил он, захлопывая планшет. — Позавчера на Ярославском археолог работал. Тоже с поля ехал, тоже соскучился по людям.

Я дал свои показания честно: бородка, свитер с оленями, белые руки, длинный ноготь на мизинце, вопросы про деньги. Сержант впервые поднял глаза:

— Наблюдательный. Чего ж вечером-то никому…

Он не договорил и махнул рукой — вопрос был не по протоколу, и вопрос был безнадежный.

Мамина наука защищала владельца пиджака. Совесть полагалось пришивать отдельно, своими нитками.

В одиннадцать двадцать, минута в минуту, поезд втянулся под дебаркадер Казанского вокзала — и Москва, как выяснилось, началась не с него. Москва начала работать с нами ещё в вагоне, за двести километров, руками человека с включённой улыбкой.

Москву-86 я знал по той жизни плохо. Приезжал студентом, дважды, за впечатлениями и джинсами. Москву-2026 я знал как свои залы. Теперь предстояло совместить.

Первое, что совмещаться отказалось, — толпа.

Толпа на Казанском была большая. По стародольским меркам — немыслимая: весь наш вокзал в час пик поместился бы тут в одном тоннеле, и осталось бы место для духового оркестра. Но я-то помнил эту же площадь через сорок лет — и по тем меркам толпа была прозрачная. Между людьми оставался воздух. В метро на «Комсомольской» в вагон вошли все желающие, что в две тысячи двадцатых считалось бы чудом света.

Зато двигалась эта толпа так, как наша не умела.

Стародольск бродил. Москва — шла. Быстро, целеустремлённо, не глядя по сторонам, с лицом человека, который опаздывает туда, где начнут без него. Здесь никто ни с кем не здоровался, и я, честно, вдохнул это как кислород: город, где все всё про всех знают через одного, хорош для сарафана, но анонимность — тоже товар, и в Москве он выдавался бесплатно.

Второе — снабжение.

Про категории снабжения я знал теоретически: Москва стояла в особом списке, и туда стекалось то, что не доезжало до Стародольска в принципе. Но одно дело знать, другое — увидеть в гастрономе на Кировской колбасу. Не «выбросили», не очередь за час до привоза — просто лежит. Варёная, полукопчёная, ещё какая-то. Люди подходили и покупали её со скучными лицами, как хлеб, и вот эти скучные лица были самым сильным впечатлением дня. У нас с такими лицами не покупали ничего.

Очереди в Москве тоже были — но столичные, за столичным дефицитом: у ювелирного, за какими-то сапогами, и одна длинная, огибающая угол, — за апельсинами. В очереди писали номера на ладонях шариковой ручкой. Тётка из моего купе, надо думать, уже стояла в одной из таких со своими матрёшками, и я мысленно пожелал ей шесть палок в два захода.

Я апельсинов брать не стал. Мой дефицит не продавался в гастрономах.

Метро добило меня окончательно — не теснотой, а машиной времени наоборот. Пятак в прорезь, латунный турникет, эскалатор, по которому все стояли справа и шли слева без единого объявления, — порядок, не спущенный сверху, а выращенный. На «Комсомольской» я задрал голову на мозаики, как положено приезжему, и был немедленно наказан: в спину въехала сумка, и голос без возраста и пола произнёс «ну чего встал-то». В Стародольске так не толкались — у нас за «чего встал» пришлось бы потом здороваться до пенсии. Здесь толчок был бесплатным и безымянным, как воздух.

С Центрального телеграфа я позвонил домой — очередь, кабина номер девять, «Стародольск, три минуты». Слышно было, как через подушку.

— Доехал, — отчитался я. — Всё цело.

— Пиджак? — Голос матери сквозь треск звучал как с Луны, и по существу.

— Цел пиджак.

— Курицу доел? Не таскай её третий день, отравишься. Всё, не трать деньги, тут по рублю минута.

И короткие гудки — раньше, чем я успел попрощаться. Рубль за минуту мать не простила бы даже прощанию.

К моему дефициту я подступился после обеда, и подступ выглядел так: комиссионный магазин радиотоваров, о котором мне как-то вскользь рассказал Славик — не адрес канала, просто «место, где трутся».

Тёрлись у входа.

Магазин торговал легально: приёмники, магнитофоны, с недавних пор видеотехника — японский аппарат стоял в витрине с ценником, от которого стародольская комиссионка покраснела бы. А у крыльца, на подходе, дежурили двое-трое молодых людей с внимательными глазами, и работали они, как рыбы-прилипалы при ките: магазин собирал публику, а они выбирали перспективных.

Меня прилипала вычислил на третьей секунде.

— Ищем чего? — Он материализовался сбоку, невысокий, в дублёнке, с лицом одновременно приветливым и никаким.

— Смотрю.

— Смотреть в магазине. У меня — находят. — Он отработанно улыбнулся. — Гоша.

За следующие двадцать минут Гоша провёл мне экскурсию по московскому рынку, не сходя с места, и экскурсия стоила того, чтобы её законспектировать.

Чистые кассеты у Гоши были «от полтинника», на моё встречное «в магазине по сорок пять» Гоша не моргнул: «В магазине по записи и по одной в руки, а у меня хоть десять и сейчас». Это, надо признать, была правда и честная наценка за логистику.

Дальше правда кончилась.

— Фильмы есть — закачаешься, — Гоша понизил голос до градуса гостайны. — «Рэмба» есть, свежая. «Коммандос». «Кинг-конг» есть. Всё — первая копия, с мастера писано, мамой клянусь. По сто пятьдесят.

— Первая копия, — повторил я.

— Перва-ая. У меня аппаратура знаешь какая пишет? Японская.

— Посмотреть можно?

Гоша посмотрел на меня как на человека, который в бане попросил меню.

— Чего посмотреть?

— Кассету. Перед покупкой. Десять минут любого куска.

— Слушай, — Гоша даже развеселился. — Я тебе чё, кинотеатр? Где я тебе посмотрю? У меня не глядя берут. Генералы берут не глядя! Приезжаешь домой — смотришь сколько влезет.

— А если там пятая копия? Или вообще не то?

— Обижа-аешь, — протянул Гоша с интонацией, в которой обиды было ноль, а скуки много: разговор переставал быть товарным. — Не хочешь — не бери. Только ты учти: у других ты вообще хер найдёшь, а не «Рэмбу». Рынок, знаешь, какой? Никакой рынок. Всё через своих. Тебе повезло, что на меня вышел.

Для полноты образования мне в тот же час достался и второй педагог.

Пока Гоша отвлёкся на новую жертву с чемоданом, ко мне подплыл его сменщик по крыльцу — постарше, седоватый, в очках, с портфелем и лицом учителя пения. Работал он в другом амплуа.

— Молодой человек интересуется фильмами, я слышал? — Голос у него был доверительный, на полтона ниже необходимого. — Тогда вам не к Гоше. Гоша — это ширпотреб. У меня есть вещь. Одна. Для себя держал, поверьте, самому жалко.

Из портфеля, как из алтаря, явилась кассета в затёртом футляре.

— «Крёстный отец». Обе серии. Копия — вторая, писал человек, который… — он значительно помолчал, — в общем, серьёзный человек писал. Двести. Только вам, и только потому, что вижу — понимающий.