Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Я оценил постановку: у Гоши всё было первой копией и мамой клялось, у этого — единственным, выстраданным и от сердца. Два амплуа на одном крыльце, ассортимент приёмов шире ассортимента товара.

— Посмотреть дадите?

— Молодой человек, — учитель пения прижал портфель, как раненого, — вы меня оскорбляете недоверием.

— Значит, не дадите.

— Значит, не для вас вещь, — скорбно подытожил он и уплыл к следующему понимающему.

Вот это была вторая часть московской школы, и её я законспектировал целиком: «у других хер найдёшь» здесь произносили как приветствие, а «для себя держал» — как гарантию качества. Каждый продавец был единственным, каждый товар последним, каждая копия первой. Проверить нельзя ничего, вернуться некуда — завтра тебя тут не будет, и все всё понимали одинаково.

Стародольск торговал среди своих и потому в среднем не врал: обман возвращался вместе с покупателем и его старшим братом, я это в своё время учёл в технологии. Москва торговала с проезжающими. Проезжающему можно было продать что угодно один раз, и весь бизнес-план здешнего рынка стоял на этом «один раз».

Покупать кино вслепую я, понятно, не стал. Взял то, что не подделаешь: чистые кассеты — целлофан, пломба, счётчик по нулям, всё проверяется на ладони. Сторговались с полтинника до тридцати восьми за штуку, и торг вышел красивый: я один раз молча повернулся уходить, и цена догнала меня на втором шаге, как хорошо брошенный снежок.

Взял две — больше не позволял бюджет, у которого имелись задачи поважнее целлофана. Одна уходила Славику, и здесь меня ждала отдельная арифметика: на славиковский четвертной в Москве продавали ровно две трети кассеты. «По тридцатке, если знать где» — место, где знать, Славику рассказал человек, который сам знал понаслышке. Классика уже знакомого мне жанра: чем дальше от товара, тем круглее цифры.

— Слышь, — окликнул Гоша уже вслед, задумчиво. — А ты откуда такой?

— Из области.

— Из области, — повторил он и почесал бровь. — Наглый какой-то ты для области.

Это было лучшее, что мне сказали в Москве за день.

Вечером я разрешил себе час туриста — не ради удовольствия, ради калибровки: город, с которым собираешься иметь дело, надо пройти ногами.

Улица Горького сияла огнями, и огней было больше, чем во всём Стародольске, включая машзавод. Витрины светились товаром, у «Националя» стояли машины, каких у нас не видели, а в стекляшке «Соки-воды» продавали «Пепси-колу» — обычную, в бутылке, за сорок пять копеек, и я выпил одну за Стародольск, где о ней рассказывали как о легенде, вроде неубиваемого мужика из будущего.

До Красной площади я дошёл уже в темноте. Она была на месте — брусчатка, звёзды, куранты, всё как через сорок лет, только без подсветки за миллиард и без ларьков с шапками-ушанками по цене моего аппарата. Я постоял посередине, между двумя своими жизнями, ровно минуту — больше не позволял мороз — и пошёл на вокзал.

Ночевал я в комнатах отдыха — койка за рубль восемьдесят, бельё, храп командированных и репродуктор в коридоре. Сосед по комнате, снабженец из Куйбышева, храпел с той производственной мощностью, с какой у нас на заводе работала только литейка, и во сне дважды отчётливо произнёс «по безналу».

Перед сном я подвёл в тетради итоги первого дня, и итоги были не шибко обнадеживающие.

Куплено: восемь чистых кассет по тридцать восемь — четыре Славику на его четвертной с доплатой, четыре себе, в запас, под будущее, о котором я пока молчал даже тетради. Потрачено на жизнь — четыре рубля с копейками. Фильмов куплено — ноль.

Тем не менее ноль этот был не провалом, а результатом. За день я выучил главное про этот рынок: витрина здесь — для приезжих. Настоящий товар — у людей, которые не стоят у крыльца, не божатся мамой и не продают «один раз». К таким людям не подходят с улицы. К таким людям нужен вход.

Входа у меня не было. Были триста рублей на груди, два дня и необычная для «областника» наглость.

Я погасил свет и уснул под репродуктор, как под радиоточку.

В шесть утра меня разбудило государство: репродуктор в коридоре дал гимн на полную, и комнаты отдыха поднялись как казарма — с кашлем, скрипом коек и чьим-то искренним «мля» из-за стенки. Я лежал и думал, что в две тысячи двадцать шестом меня в этом же городе будил телефон мелодией, которую я сам выбрал, и ещё неизвестно, что честнее.

Утром второго дня я вернулся к комиссионке — не к Гоше, внутрь: хотел спокойно, без прилипал, посмотреть цены на технику, прикинуть будущее.

У прилавка сдавали аппаратуру. Сдавал военный — шинель, папаха на прилавке рядом, сам без папахи, лет сорок пять, с коротким седым ёжиком и загаром, который не берётся в Подмосковье. На руке у него были часы — не наши, плоские, на браслете. Перед приёмщиком стояли: магнитофон «Грюндиг», приёмник и две колонки, всё нездешнее, ухоженное, с той заботой протёртое, с какой протирают вещи, которые везли через границу в одеялах.

Приёмщик работал казённо и скучно: «Грюндиг» оценил так, что даже мне, стоящему в стороне, захотелось вмешаться, на колонках сослался на «отсутствие спроса», несмотря на стоящую именно за колонками очередь из трех человек. Военный слушал молча и не спорил — не потому, что соглашался, а потому, что спорить тут было ниже его звания. Он приехал не торговаться. Он приехал сдать — и по тому, как он это делал, было понятно, что дома, откуда он привёз всё это богатство, торговаться тоже было не с кем и не о чем.

Я смотрел на этот натюрморт и слышал стародольского заведующего в нарукавниках: «Военный сдавал. Из Германии вернулся. Их у нас тут знаешь сколько».

Из Германии. С техникой. С деньгами, которые кончаются быстрее, чем привычки.

Военный расписался в квитанции, надел папаху, забрал свою шинель с вешалки у прилавка и пошёл к выходу — прямой спиной человека, которому только что заплатили треть цены и который не позволил себе этого заметить.

Я оставил цены на потом и пошёл за шинелью.

Глава 12

Догнал я его через квартал и по дороге успел понять, в каком положении оказался.

Незнакомый человек догоняет офицера на московской улице, чтобы поговорить о деньгах. В переводе на язык вчерашнего вагона это называлось «геолог». Всё, что я собирался ему сказать, звучало как подкат жучка, и читать меня он будет именно так — с первой секунды, по умолчанию, и будет прав.

Значит, работать надо было тем, чего у жучков не бывает.

— Товарищ подполковник.

Он обернулся — на звание, не на голос. Посмотрел: пиджак, сумка, возраст. Прочитал ровно то, что я и предполагал, и лицо его закрылось, как магазин на учёт.

— Слушаю, — произнёс он тоном, которым не слушают.

— Я стоял сейчас в комиссионке. Видел, как вам посчитали «Грюндиг». — Я не улыбался и не части́л. — Посчитали по прейскуранту для проезжающих: минус треть за то, что вам некогда, и ещё минус за то, что вы не будете скандалить. Это у них профессиональное.

— И что?

— И то, что у вас, скорее всего, дома лежит ещё. У всех, кто оттуда, лежит ещё. А я покупатель. Не перекупщик — себе, для дела. Из области, город Стародольск, держу кинозал. Отслужил срочную, восемьдесят первый — восемьдесят третий. Деньги при мне, разговор на десять минут, дальше как скажете.

Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный — не жучковский, считающий карманы, а офицерский, считающий человека: стоит ровно, руки на виду, глаза не бегают, «срочную» не приплёл бы жучок, жучок приплёл бы «Афган».

— Кинозал, — повторил он наконец. — Это как понимать?

— Видеосалон. Двадцать восемь мест, три вечера в неделю. Перевожу сам, вживую.

— Начальник, значит, — что-то дрогнуло у него в углу рта, ещё не улыбка, но уже направление. — Какой полк?

Я назвал часть, округ и фамилию комполка. Он кивнул на второй позиции из трёх — округ знал.

— Ладно, — решил он. — Десять минут. Пельменная вон там, и ты платишь, начальник. У меня сегодня, сам видел, день неудачной торговли.